Кир Булычев. Заповедник для академиков
страница №3
...динявшим главный корпус с правым флигелем. Матя поднялся с Лидочкой навторой этаж и проводил ее до комнаты.
Он сказал:
- Глупо получилось, я же вас искал. И с вами хотел поговорить.
- О чем?
- Обо всем. О наших будущих отношениях. Но Александрийский всегда был
таким настырным. И вас от меня увел.
Матя взял Лидочку за руку и поднес ее пальцы к - губам. Это было
старомодно, так в Москве не делают, Лидочка вдруг смутилась и спросила,
заставляя себя не вырывать руку:
- Это так в Италии принято?
- Это принято у поклонников, - ответил Матя.
Лидочка вошла в комнату. Марта лежала на застеленной кровати и читала.
- Ты куда пропала? - спросила она,
- Мы гуляли с Александрийским, - сказала Лидочка. - А потом пришел
Матвей Ипполитович, и они стали спорить.
- Я думаю, что Александрийский ревнует, - сказала Марта. - Когда-то
Матя был его учеником, недолго, в начале двадцатых. И оказался более
способным, чем учитель.
- Так все считают? - спросила Лидочка.
Она взяла вафельное полотенце, сложенное на подушке, и стала искать в
сумке пакет с зубной щеткой и порошком.
- Это считает Миша Крафт, который для меня - высший авторитет, -
сказала Марта. - Но я думаю, что причина в несходстве характеров. Матя при
первой возможности ушел к Френкелю в Ленинград и работал в
Физико-техническом институте. А потом его отобрали для стажировки в Италии.
То, что для Александрийского - предмет планомерного многолетнего труда, Матя
всегда решал походя, между двумя бутербродами или тремя девицами.
Александрийский считал его предателем, но дело не в предательстве, а в
сальеризме Александрийского.
- Матвей Ипполитович совсем не похож на Моцарта.
- Ты же понимаешь, что дело не в простом сравнении.
Лидочка взяла полотенце и пошла в женскую туалетную комнату.
Лидочка пустила воду. Струя била косо, порциями, будто кран
отплевывался. Она не услышала, как открылась дверь и вошла подавальщица.
- Вы меня простите, - сказала она, закрыв за собой дверь. - Мне у вас
спросить надо.
Лидочка испугалась, будто имела дело с умалишенной, готовой к
иррациональным поступкам, но не обязательно намеренной их совершать.
Она так и осталась стоять с щеткой в приоткрытом рту, с измазанными
зубным порошком губами.
- Вы видели, что я смотрела на мужчину, - продолжала женщина. - Вы его
знаете, высокий с усиками, красивый такой.
Лидочка кивнула. Она чувствовала, как белая струйка слюны с порошком
течет по подбородку.
- Мне с ним поговорить надо, - сказала женщина ровным, скучным голосом.
- А мне их имя-отчество неизвестны. Вы уж помогите, подскажите мне,
гражданочка.
Женщина притворялась. Говорить простонародно она не умела, и дело было
не только и не столько в словах, а в том, как она их произносила - труднее
всего подделать интонацию. Если бы Лидочку спросили, кто та женщина по
происхождению, она сказала бы - горожанка, вернее всего москвичка из
образованной семьи.
Лидочка взяла стакан, прополоскала рот, сморщилась от ледяного холода.
- Вы не спешите, - сказала женщина, - мне не к спеху.
Лидочка не могла решить для себя - ответить на вопрос или сослаться на
неведение. Но потом поняла, что нет никаких оснований таиться.
- Этого мужчину зовут Матвеем Ипполитовичем Шавло, - сказала Лида. - Он
физик, больше я о нем ничего не знаю.
- Шавло? И хорошо, что Шавло. Его тогда все Матей звали.
Под яркой голой лампочкой, висевшей над головой, Лидочка могла
разглядеть женщину лучше, чем в столовой. На вид ей было лет тридцать,
может, чуть больше.
Она была высока ростом и стройна, каштановые волосы были убраны под
косынку, а без окаймляющих лоб волос лицо казалось более грубым и резким,
чем в действительности. Из таких женщин получаются террористки и
настоятельницы монастырей. И если у иной женщины в таком же возрасте все еще
впереди - и мужчины, и радости, и дети, - у этой жизнь окончена. И если бы
не неведомая Лиде, но обязательно существующая цель, эта женщина спряталась
бы уже в свой тихий полутемный угол - и доживала, не расцветши.
Кем бы эта женщина ни была - она не могла быть подавальщицей в
академической столовой.
- Спасибо, - сказала женщина, протянув руку, будто хотела дотронуться
до Лиды. - Спасибо вам. Мне не его имя нужно. Важно было, что вы меня не
оттолкнули...
Лидочка поглядела на ее протянутую руку. Пальцы были тонкими, некогда
холеными, изысканными в своей длине и форме, но распухшими в суставах и
огрубевшими.
- Вы знали его раньше? - спросила Лидочка.
- К сожалению, - ответила женщина.
Она сочла возможным скинуть маску подавальщицы, словно выказывая этим
доверие Лиде.
- К сожалению, - повторила она. - Я не ожидала когда-либо его увидеть,
как не ожидаешь повторения кошмара.
- Кошмара?
- Вы все равно не поверите. Вы еще молоды.
- Это так кажется.
Неожиданно подавальщица засмеялась. И лицо ее стало мягче, женственней
и добрее.
В этот момент дверь в умывальную медленно открылась. В дверях стояла
Альбиночка в шелковом китайском халате.
Она, видно, поняла, что при ее появлении женщины оборвали разговор,
- Я вам помешала? - спросила она высоким, чрезмерно нежным голоском.
- Чего уж, - сказала подавальщица, - я вот щетку куда-то положила, а
куда - не знаю. Извиняйте.
Она повернулась и, наклонив голову, быстро вышла из умывальной.
- Как наивно, - сказала Альбиночка ей вслед. - Я могу поклясться, что
она из бывших, а устроилась в прислуги и притворяется. Правда?
- Не знаю, - сказала Лидочка, спеша вытереть лицо и собирая свои
туалетные принадлежности.
- Спокойной ночи, - прощебетала вслед ей Альбиночка.
Глава третья
Утром Лидочка с трудом проснулась - за окном была такая дождливая мгла,
такая полутемная безнадежность, словно дом оказался на дне аквариума,
полного мутной воды.
Марта уже поднялась и приводила перед зеркалом в порядок прическу. В
комнате пахло одеколоном "Ландыш". Лидочка потянулась - кровать отчаянно
заскрипела. Марта резко обернулась:
- Ты меня испугала! Как себя чувствуешь?
Лидочка попыталась сесть - все тело ломило.
- Меня, по-моему, всю ночь палками били.
- А ты больше с физиками гуляй! Я удивлюсь, если ты не простудишься, -
сказала Марта. - Давай, вставай, скорей беги в умывалку. А то там очередь,
наверное, а гонг зазвенит - опоздаешь. Филиппов тебя уморит воспитательными
беседами.
- А я их не буду слушать.
- Значит, ты никуда не годная общественница. А ты знаешь, что у нас
делают с никуда не годными общественницами? Их отправляют на перевоспитание
трудом. Я знаю, что президент нашей республики уже разработал систему
трудовых наказаний - опоздавшие ко второму удару гонга сегодня направляются
на сбор опавших листьев. Под дождем.
- Откуда ты все это узнала?
- Я уже была в умывалке, все новости узнала, все сенсации.
- Даже сенсации?
Лидочка встала с постели и ее повело - так трещала голова. Она
ухватилась за спинку кровати.
- У тебя очень красивые ноги. - Марта критически осмотрела Лидочку.
Ночная рубашка была ей коротка, и Лидочке стало неловко, что ее так
рассматривают.
- Хороши по форме и щиколотки узкие - знаешь, я очень люблю, когда у
девушек узкие щиколотки. А вот грудь маловата.
Не выпуская расчески и продолжая лениво расчесывать кудри, Марта
кошечкой поднялась с табурета, подошла к Лидочке и поцеловала ее в щеку.
- И щека у тебя пушистенькая. На месте мужиков я бы на тебя бросалась,
как тигра.
- Не дай бог, - рассмеялась Лидочка. Она взяла со спинки кровати свой
халатик.
- Ты не знаешь главной сенсации, - сказала Марта, возвращаясь к
зеркалу, - сегодня ночью ктото взломал дверь в погреб. Знаешь погреб по
дороге к вышке, ну тот самый!
- И что?
- Больше ничего неизвестно.
- А в погребе что-нибудь лежит?
- В погребе пусто - какие-то доски, но ничего ценного. Замок сломали, а
в воде, там вода, нашли спички - видно, они уронили спички и не смогли
зажечь свечу.
- Кто они?
- Почти наверняка мальчишки из деревни.
- Здесь есть деревня?
- Это условное название - деревня Узкое. Я тебе потом покажу, пойдем
гулять и покажу - это флигеля для слуг и несколько домов - там жила
прислуга. Это в сторону Ясенева, напротив конюшни.
Ударил гонг.
- Да беги же! - закричала Марта, подталкивая Лиду к двери. - Даже
мыться не надо - пописай и сразу в столовую. Если не хочешь под дождем
листья собирать.
- Не хочу, - сказала Лида и побежала в туалетную комнату. Там, к
счастью, никого не было. Все уже ушли в столовую.
Кто-то залез в погреб. Лидочка знала, что это была подавальщица или ее
сообщники. У нее здесь есть сообщники? Наверное, это сама графиня Трубецкая,
которая пытается отыскать свои драгоценности. Разве так не бывает?
Приведя себя в порядок, Лидочка побежала обратно в комнату. Марты уже
не было - она ушла в столовую. Лидочка натянула юбку и фуфайку - в доме было
прохладно.
Верный Ванюша-рабфаковец - как она могла забыть о его существовании -
ждал ее у входа в столовую, не входил, хотя уже прогремел второй гонг. Все
сидели за столами, мрачная погода и темное утро подействовали на всех так
уныло, что никто не стал хлопать в ладоши и изображать общественное
осуждение опоздавшим. Лидочка с Ванюшей прошли к своим местам, и тогда
президент Санузии поднялся во весь свой микроскопический росточек и натужно
воскликнул:
- Объявляю свою президентскую волю! Опоздавшие к завтраку, среди
которых есть Иваницкая, опоздавшая уже дважды, отправляются на сбор листьев
в парке. - Все, кто посчитает решение президента справедливым, прошу поднять
руки.
Над столами поднялось несколько рук. Другие ели кашу, которую разносила
пожилая, незнакомая Лиде подавальщица.
- Дружнее! - завопил президент Филиппов.
"Кто же его вырастил? - думала Лидочка. - Кого он приговаривал и
расстреливал раньше?"
Дружнее осуждение не получалось. Тем более что тут же случился казус,
потому что дверь снова отворилась и, оживленно беседуя, вошли Алмазов с
Альбиной, а за ними румяный старичок-астроном Глазенап.
Лидочке так хотелось подсказать президенту: "Ну давайте, посылайте их
на сбор листьев под дождем, я согласна идти с ними!". Но президент сделал
замкнутое на замочек личико и отвернулся от вошедших, которые прошли к своим
местам, раскланиваясь и здороваясь.
Но тут не выдержал Ванюша.
- Почему же вы молчите, товарищ Филиппов! - закричал он петушиным
голосом. Голос сорвался, Ванюша закашлялся. - Почему же вы товарищей из ОГПУ
под дождь в грязи копаться не выгоняете? Нет, вы не отворачивайтесь. Чем они
лучше нас?
Поднялся сразу шум, словно все ждали, чтобы кричать и стучать чашками,
- будто все хотели скандала и вот - получили!
- Я не позволю! - вопил махонький Филиппов. - Я не позволю подрывать
авторитет моего поста! Меня утвердила общественность санатория, и я сам
решаю, кого наказывать, а кого благодарить.
- Вы еще не ячейка! - завелась Марта Крафт. - Вас сюда не для репрессий
прислали!
- Я президент!
- Вчера президент, а сегодня мы вас переизберем!
В зал вошел Борис Пастернак, ничего не понял в этом хаосе. Усаживаясь,
отыскал глазами Лидочку, кивнул ей и поднял брови, будто спрашивая, что
происходит.
Постепенно шум утих, правда, пришлось вмешаться самому Николаю
Ивановичу Вавилову, который призвал не терять чувство юмора и как можно
больше заниматься физическими упражнениями на свежем воздухе. Алмазов
смотрел в тарелку.
Каша была с комками, но чай крепкий, к нему дали пончик. Лида
почувствовала, что не наелась. Голова прошла. Марта говорила в ухо, что
Филиппова давно уже надо гнать, но у него рука в президиуме.
Потом Лидочка взяла свой стакан и пошла в буфетную - аппендикс между
залом и кухней, где на столе стоял большой трехведерный самовар и мирно
пыхтел. Она подождала, пока подавальщица наполнит заварочный чайник.
- Скажите, - спросила Лидочка, - а где вчерашняя женщина, которая нас
обслуживала?
- Полина? - спросила подавальщица. - Так сегодня не ее смена. Она
завтра будет.
- Вы ее сегодня видели? - спросила Лидочка.
- А вам чего?
- Она мне обещала мяты дать, - сказала Лидочка.
Позавтракав, отдыхающие расходились из столовой. Матя подошел к Лидочке
и сказал:
- Не обращайте внимания. Если хотите, я с ним поговорю.
- Ничего, - сказала Лидочка, - я сама с ним поговорю,
- Я буду в библиотеке, - сказал Матя, - если вам будет скучно,
приходите.
Лидочка вышла в гостиную. В большом алькове висела картина,
изображавшая красивую девушку, склонявшуюся к источнику. Ванюша, который шел
за Лидочкой, сообщил ей тут же, что, по преданию, это возлюбленная князя
Трубецкого, которую по приказу Петра Первого заковали в цепи в подвале
дворца.
- При чем тут Петр Первый? - строго спросила Лидочка.
- Вот именно, - Ванюша был склонен заранее соглашаться с любой
мудростью, которую подарят человечеству уста Лидочки. - Он ее туда отправил
за измену старому князю с одним иностранцем.
Походкой Наполеона, спешащего к Аустерлицу, в гостиную ворвался
президент Филиппов. Он повел тяжелым носом и вынюхал невольно замерших у
роковой картины нарушителей.
- Вот вас мне и надо, - сообщил он. - Будем трудиться или хотим
уклоняться?
Лидочка поглядела сверху на его высушенный, обтянутый пергаментом лобик
и поняла, что с таким Наполеоном надо обращаться решительно, как то делал
герцог Веллингтон.
- Никуда мы не пойдем, - сказала Лидочка.
- Отлично, - сразу согласился президент, будто именно такой ответ
входил в его планы.
- Мы приехали отдыхать, - сказала Лидочка. - Мы приехали на отдых после
ударной работы.
- Вот именно, - сказал Ванюша. - Я могу показать мою книжку ударника.
- Не надо, - сказал президент, сверля Лидочку отчаянными голубыми
глазками. - У меня самого их четыре. Продолжайте ваши тезисы, Иваницкая.
- Я все сказала.
- А я вас призываю не работать, а творчески отдыхать, - сообщил тогда
президент. - Потому что каждый врач скажет, что уборка листьев на свежем
воздухе - это физкультура и зарядка.
- Вот когда врач скажет, тогда я и пойду, - сказала Лидочка и
намеревалась уйти из гостиной, но президент, приподнявшись на цыпочки от
боевого энтузиазма, которым он был охвачен, умудрился встать у нее на пути.
- А ну бери грабли и пошли! - прошипел президент, Видно, ему не
хотелось, чтобы звуки скандала донеслись до библиотеки, высокая белая дверь
в которую была приоткрыта.
- Не смейте так с нами разговаривать! - прошептала в ответ Лида,
которой-то нечего было скрывать от читателей библиотеки. Но президент как бы
задал тон, и Лидочка ему подчинилась.
- Послушайте, молодые люди, - говорил президент. - Мне про вас известно
куда больше, чем вы подозреваете. У меня выписки из личных дел на всех лежат
- присылают из Президиума. Я знаю, что ты, Иван Окрошко, в аспирантуре
держишься на ниточке, хоть и внешне пролетарского происхождения ввиду общей
неграмотности. Так что ты сейчас надеваешь ватник и с песнями идешь в парк.
И еще будешь мне благодарен до конца срока, что я не сигнализировал, как ты
вредно отзываешься о диктатуре пролетариата.
- Я никогда не отзывался, - напыжился Ванюша.
Но он был уже сражен.
- А еще вопрос - кому поверят, а кому нет. У меня революционный стаж и
верная служба, а у тебя? Еще надо проверить.
- А вы проверьте, - рискнул рабфаковец.
- Он идет, идет, - сказала Лидочка, которой стало жалко Ванюшу, не
потому что он был раздавлен мелким мерзавцем президентом, а потому что
делалось это с садистским наслаждением в ее, Лидином, присутствии, а Ванюша
не смел достойно ответить, видно, сам не был уверен в чистоте своего
пролетарского происхождения. - Иди, Ваня, - повторила она. - Я тебя догоню.
Ванюша еще колебался. Он сделал шаг, остановился.
- Ватники на правой вешалке висят, там для них специально сделано, -
подсказал Филиппов, который понимал, что Лидочка уходить еще не хочет, -
значит, впереди второй бой и грядущая его, Филиппова, победа.
Ванюша ушел, повесив голову. Президент расправил плечики - и Лида могла
дать голову на отсечение, что за последние минуты он подрос.
Мимо прошел один из Вавиловых. Президент на секунду отвернулся от Лиды,
потому что надо было стать во фрунт и поклониться власти, и спинка его,
узкая и согнутая, стала жалкой и патетической, его хотелось пожалеть,
погладить. Наверное, он собирает марки, подумала Лида, сидит вечерами над
альбомом, горбится и боится, что за ним придут, У него не может не быть, как
говорят англичане, скелета в шкафу - страшной тайны прошлого.
- К счастью, - сказала она президенту, - у вас на меня черных карточек
нет. И я свободна.
- Нет, не свободна, - ответил президент. - Не могу я вас, гражданка
Иваницкая, отпустить. Потому что я приговорил вас к наказанию в присутствии
многих людей, в том числе профессоров и академиков. А скажите мне,
голубушка, сколько из них ждут не дождутся моей гибели. Одни по нелюбви ко
мне, другие из зависти, что я получаю дополнительное питание в столовой,
третьи - потому что мечтают занять мое место. Лучше уж ты иди, потаскай
листья полчасика.
- Значит, ничего на меня в своих папках не нашли? - спросила Лида,
- Не надо так грубо, Иваницкая. Найти можно на каждого. А если на тебя
в той папке не было, значит, в другой есть, которая не у меня лежит, а у
товарища Алмазова. Может быть, ты еще хуже обречена, чем тот Окрошко.
Он был противен, он был циничен и нагл, и он был совершенно прав. Папка
с делом Лиды Иваницкой лежала, конечно же, в ОГПУ. А если не лежала, то это
было чудо, а кто верит в чудеса в наши дни?
- Какой же вы мерзавец, Филиппов, - тихо сказал Александрийский,
появившийся из библиотеки и подошедший незамеченным. - А я вас полагал
безобидным дураком.
Президент вовсе не растерялся. Он ответил разговорно, как бы продолжая
беседу:
- А теперь безобидных дураков, Пал Андреевич, не осталось. Их всех
скушали. Если хочешь жить, приходится крутиться.
- За чужой счет, - сказал Александрийский. Он был на полголовы выше и
даже, несмотря на болезненность и худобу, куда массивнее президента.
- Не за свой же, - президент шмыгнул носом, и Лидочка поняла, что он
пытается скрыть робость. - Я ведь тоже старые времена предпочитаю. Чтобы мы
с вами сейчас в шарады поиграли, аспиранток в темных углах пощупали и на
лыжах с горки - ау-у! Я вам всегда лучшие лыжи подбирал,
- Ну тогда я думаю, что мы с вами отлично друг друга понимаем, - сказал
Александрийский. - Вы тут же забудете об инциденте и более приставать к Лиде
не будете. Я ей обязан и стараюсь всегда платить по счетам.
- Я рад бы, - печально сказал президент. - Да не могу. Я уж говорил
гражданке Иваницкой - здесь доносчиков человек десять найдется, кто но
злобе, а кто из страха... Придется ей поработать.
Александрийский тронул Лиду за рукав.
- Посидим на веранде. Там крыша, и мы не промокнем.
- Давайте, я все же немножко поубираю листья,- сказала Лидочка.
- Вы его боитесь?
- Мне неловко перед Окрошко. Он там один.
- Если он джентльмен, то уберет за вас.
- Идите, погуляйте с профессором Александрийским. Это будет мое вам
задание, - сказал, вдруг просветлев, президент. - Я заменяю уборку
территории прогулкой с профессором.
- Ох, хитрец! - Александрийский приподнял трость, словно хотел ударить
Филиппова, но тот быстро, не оглядываясь, пошел прочь, на кухню,
Они стояли в прихожей. Справа был гардероб, где висели пальто и плащи
отдыхающих, слева за дверью - раньше Лида не замечала - была вешалка, на
которой было несколько ватников и прорезиненных плащей - оказывается, там
одевались наказанные.
Из биллиардной доносились редкие удары. Пока Александрийский одевался,
Лида заглянула туда - это была очень светлая комната, с громадным
дореволюционным столом и даже специальными высокими скамеечками для
зрителей. По стенам висели фотографии и акварели. Вокруг биллиарда лениво
бродили братья Вавиловы, отыскивая удобные для удара шары.
- Видите черный диван? - спросил Александрийский, подойдя сзади.
Под окном и на самом деле стоял диван, обыкновенный черный, кожаный.
- На нем умер философ Соловьев, - сказал Александрийский. - Он был в
друзьях с князем Трубецким, часто гостил здесь. И умер. Впрочем, откуда вам
знать философа Соловьева?
- Мой папа о нем рассказывал, - сказала Лидочка,
- Папа? А кто он?
- Он был морским офицером.
- Он жив?
- Надеюсь, - сказала Лидочка, и Александрийский не стал спрашивать
далее.
Они вышли в парк, обогнули дом и перешли под колонны перед фасадом. Там
под портиком была скамья, куда не доставал мелкий дождь. Александрийский
сразу сел - он быстро уставал. Лидочка не стала садиться, она прошла к краю
веранды - хотела поглядеть, как там трудится аспирант Окрошко. Аспиранта она
не увидела, но зато на дорожке, ведущей к холму с вышкой, увидела высокую
обтекаемую фигуру Мати Шавло. Он шел, медленно покачивая вперед и назад
зонтом, словно подчеркивая им свои мысли.
Матя остановился, видно намереваясь повернуть обратно к дому, но тут
из-за угла дома быстро вышла подавальщица Полина - Лиде было ее хорошо
виднои окликнула Матвея. Звуки беседы до Лиды не долетали, зато видно было,
как Матя резко остановился, обернулся к женщине, которая стояла шагах в
десяти от него, и стал ее слушать, наклонив зонт в сторону, чтобы не мешал.
Подавальщица говорила быстро, прижав руки к груди. Она была без зонта, во
вчерашней шинели.
...Полина сказала что-то неожиданное, удивившее Матю настолько, что он
откинул зонтик назад как ружье на плечо, а сам сделал шаг вперед. Женщина
выставила руку, как бы останавливая его движение. И заговорила вновь. Но он
не хотел больше ее слушать. Это видно было по тому, как зонтик принял
вертикальное положение, а сам Матя развернулся и пошел к дому.
Женщина не пыталась его задержать,
Матя уходил от женщины все быстрее, вот-вот побежит. И буквально
врезался в Алмазова, который вышел из дома и шел в ту сторону, где гулял
Матя.
Алмазов был в кожаном пальто и кожаной фуражке - к такому наряду зонта
не требовалось...
- Что вы там увидели? - спросил Александрийский.
- Ваш любимец Шавло беседовал с одной таинственной женщиной, - сказала
Лидочка. - Она ищет сокровища Трубецких и предложила Матвею Ипполитовичу
долю, если он ей поможет таскать сундуки.
- А он, конечно же, отказался, - сказал Александрийский.
- Судя по поведению, да. Но почему, профессор?
- Неужели, девушка, вам это неясно? - удивился профессор. - Матя Шавло
бескорыстен, и слухи о том, что он привез из Италии два вагона барахла,
сильно преувеличены.
- Вы ему завидуете, профессор? - сказала Лида.- Нет, не отрицайте, по
глазам вижу, что завидуете.
- Разумеется. Я меняю костюмы только четыре раза в день, а он - восемь.
Лидочка продолжала наблюдать за Матей. Сквозь стволы и переплетение
почти голых ветвей ей было видно, как он перекинулся несколькими словами с
Алмазовым. Матя махнул рукой назад - этот жест можно было понять как рассказ
о подавальщице, которая приставала к ученому. А может быть, разговор шел о
другом,
- Что еще нового? - спросил Александрийский.
- Теперь они беседуют с Алмазовым.
- Не может быть, чтобы столько людей любило гулять под дождем.
Александрийский поднялся со скамейки и, опираясь на трость, подошел к
Лиде. Алмазов и Матя все еще продолжали говорить. Потом Алмазов пошел
обратно к дому. Получалось, что он специально выходил под дождь, чтобы
перекинуться несколькими словами с Матей. Или Матя что-то сказал,
заставившее Алмазова изменить свои планы?
- Подглядывать плохо, - сказал Александрийский. - Хотите, пойдем в дом?
Здесь холодно и неуютно.
Лидочка проводила Александрийского до дома, но тут увидела Ваню
Окрошко.
- Я добегу до него, - сказала Лида.
- Она принесла кусок сухаря белому рабу, - сказал Александрийский.
Сбежав с веранды, Лидочка увидела, что Матвей Шавло идет один, Алмазова
он где-то потерял. Матвей заметил Лиду, но не сделал попытки к ней
приблизиться и заговорить. Словно не заметил. Он был чем-то удручен или
опечален, но Лидочке не было его жалко - каждый в наше время заводит себе
друзей по вкусу.
В движениях людей, в запутанном и совсем не санаторном рисунке их
действий, в напряжении их отношений Лидочка ощущала предчувствие беды,
которая должна скоро обрушиться на этот тихий уголок. Я как черепаха - мне
тысяча лет, я знаю, что будет наводнение, что идет ураган, а никто не хочет
этого видеть. Вы все погибнете в его волнах... И ты, Матя Шавло, талантливый
физик с усиками а-ля Гитлер, погибнешь раньше всех.
Сзади Александрийский окликнул Матю:
- Матвей Ипполитович, вы не спешите?
- Я совершенно свободен.
- Ваш собеседник вас отпустил?
- Если вы имеете в виду Алмазова, то они, по-моему, никого и никогда не
отпускают на волю.
- Может, у вас найдется минутка, чтобы просветить меня по поводу
изучения нейтронов.
Лидочка пошла дальше и уже нс слышала, о чем они разговаривали.
Ванюша сгреб громадную кучу листьев и стоял, рассматривая ее, как
муравей-Эверест.
- Я готова вам помочь, - сказала Лидочка.
- Вы? Зачем вы пришли? Не надо было приходить.
Ванюша промок. Кепка была ему велика, а ватник висел на нем, как на
вешалке. Он был карикатурен.
Оказывается, если человека обрить, а потом дать обрасти щетиной, если
его малость поморить голодом, затем натянуть на него грязный ватник и рваный
треух или кепку - он становится, как правило, непривлекательным и неумным. В
том сила ватника и лагерной стрижки, что любой лейтенант охраны искренне
считает себя умнее, добрее и лучше, чем заключенный, имеющий гражданское
звание академика или писателя-сказочника.
- Я не шучу, я на самом деле хотела вам помочь.
- Я все сделал. Уходите, пожалуйста.
- А если бы на мне тоже был такой ватник? - спросила Лидочка.
- В том-то и беда, - сказал аспирант, - что вы смогли остаться
человеком, а я сдался. Я всегда им сдаюсь. Мне так хочется быть свободным,
что я всегда им сдаюсь. Вы даже не представляете, что они со мной делают!
Он готов был заплакать и потому повернулся и быстро пошел прочь, в
чащу, не разбирая дороги. Он волочил за собой грабли, и они подпрыгивали
зубьями вверх.
Лидочка вернулась в дом, разделась под стеклянным взором медведя,
прошла сквозь лабиринт, образованный раскрытыми и оставленными сушиться
зонтами, к биллиардной. Там все шла партия. На диване, на котором умер
философ Соловьев, сидели три похожих друг на друга розовощеких научных
сотрудника в толстовках, которые они, видно, специально взяли в "Узкое",
чтобы донашивать. Если они и знали о кончине философа, то не спешили
последовать его примеру.
Лидочка прошла дальше в библиотеку. Она была невелика, но высока, и с
верхних полок застекленных шкафов никто никогда книг не брал. Рыхлая скучная
библиотекарша лениво вязала в мягком кресле. За столиками сидел старичок,
который вел пальцем по передовице в "Известиях", и молодая женщина с круглым
лицом короткими пальцами листала модный журнал двухлетней давности и
вздыхала, вглядываясь в рисунки.
Лида подошла к полке с подшивками журналов "Вокруг света" и "Всемирный
турист". Эти журналы и им подобные, недостаточно идейные издания, были уж
два года как закрыты, и их постепенно извлекали из библиотек и сжигали. Но
до Узкого, видно, еще не добрались.
Лидочка взяла подшивку "Всемирного следопыта"- это тридцатый год,
отнесла ее к столику и как только раскрыла - обнаружила, что отлично помнит
все, что там было напечатано. Тут раздался гонг на обед, и Лидочка не стала
испытывать судьбу - она уселась еа стол одной из первых.
Есть не хотелось. Здесь кормили куда лучше, чем в городе в институтской
столовке или диетической столовой на Мясницкой. Марта говорила, что
подсобное хозяйство еще тикает, поставляет ученым то поросенка, то яички. Но
жители Узкого сильно воруют - идет война между директором санатория и
прислугой.
Не дождавшись третьего, Лида поднялась и пошла прочь. В дверях она
встретила Марту, за которой топал Максим Исаевич.
- Лидуша, ты куда пропала? - спросила Марта.
Лида хотела было ответить, но мужская рука легла ей на плечо.
- Ты что не доела казенных котлет? - спросил Шавло. - Желания нет или
мяса в них нет? Это я сам сочинил только сейчас и поспешил догнать тебя и
сообщить.
- Это замечательные стихи, лучшие в мире стихи, - сказала Лидочка.
- Вы курите? - спросил Матя.
- Нет, но вы курите, курите, я не возражаю.
- Пошли в биллиардную?
В биллиардной было пусто. Они сели на черный диван, и Лиде было неловко
перед покойным философом - как будто бы они подвинули его, беспомощного, к
стенке.
- Вы знаете, - сказала Лидочка, - что на этом диване умер философ
Соловьев?
- Который был другом хозяина дома, который с другими был тоже
знакомый... Вы любите детские стихи? Я люблю детские стихи!
- Вы очень веселый. Что случилось? - спросила Лнда.
- Голова работает, работает, - сказал Матя, - а потом в ней - щелк - и
есть идея! Мы с Александрийским разговаривали. Он меня замучил - зануда
отечественной физики. Если бы он не был таким занудой, из него получился бы
второй Резерфорд,
- Или маэстро Ферми?
- Нет, маэстро Ферми - любимец богов. Это выше, чем талант.
- Вы его уважаете?
- Я его обожаю. Я расставался с ним, как с недолюбленной девушкой.
- А почему вы уехали?
- Потому что кончился срок моей командировки и для меня оставался лишь
один выход - вернуться домой.
- Или?
Сигареты Мати испускали иностранный аромат. Приятно было нюхать их дым.
- Или изменить родине, - сказал Матя,-что для меня исключено. Да не
улыбайтесь, это не от страха. Я вообще не такой трус, как вам кажется.
- А мне не кажется.
- Тем более. Передо мной стояла дилемма - либо возвращаться домой,
чтобы Алмазов или Ягода не решили, что мне приятней жить в обществе
Муссолини, и не приняли бы мер, или же покорно вернуться сюда и снова стать
одним из научных работников, имеющих право выезжать на научные конференции в
Бухарест или Ригу... Пока кто-то из твоих коллег не сообщит, что ты во сне
видел Троцкого...
В биллиардную вошел Алмазов, уселся на высокую скамеечку - между ними
был зеленый, очень пустой стол. Алмазов сидел на голову выше.
- А что ему оставалось? - спросил Алмазов, глядя на Лидочку.
- Он мог уехать в Англию, - сказала Лидочка.
- У него в Москве старая мама и сестра, страдающая последствиями
менингита, - сказал Алмазов обыкновенно.
Он тоже закурил, у него были папиросы "Казбек", и запах от них был
неприятным.
Матя не обиделся на то, что Алмазов подслушивает и выдает его семейные
тайны. Он вообще был добродушно настроен и, как большой, красивый,
талантливый и даже избалованный жизнью человек, обижался куда труднее, чем
люди несчастные и маленькие. В нем была снисходительность к чужим слабостям.
- Подслушивать плохо, Алмазов, - сказал Матя. - Я уединился с
прекрасной дамой не для того, чгобы слушать ваши угрозы.
- А куда вы от меня денетесь, - усмехнулся Алмазов. - Кстати, доктор
Шавло, сбрейте фашистские усы. Предупреждаю, это для вас плохо кончится.
- Потому и не сбриваю.
- Вы любите Гитлера?
- Не выношу. Но лучше Гитлер, чем некоторые Другие.
- Не рискуйте, Шавло.
- Гитлер - борец за права рабочего класса. Вы не читали его работ,
комиссар. Не сегодня-завтра мы найдем с ним общий язык!
- Немецкие рабочие во главе с товарищем Тельманом не покладая рук
борются с призраком фашистской диктатуры. Фашизм не пройдет!
Лидочка вдруг поняла, что Алмазов не такой умный, как кажется сначала.
Что она и другие люди награждают его умом, потому что видят в нем не
человека, а представителя страшной организаций, а значит, и частицу ума этой
организации. И вот когда Алмазов говорит как часть организации, его надо
слушать и бояться, но если он вдруг начинает говорить от себя, значит,
говорит еще один человек, который боится. И значит, уже не очень умный.
- Все, - сказал Матя, разводя руками, - вы меня убедили, Ян Янович, я
готов занять место в одном ряду с товарищем Тельманом и Розой Люксембург.
- Ее убили, - сказал Алмазов.
- Ай, ай, ай, - сказал Матя. - Вы?
- Нет, фашисты... - Алмазов улыбнулся по-мальчишески, взял себя в руки.
- Ладно, вы меня поймали, Шавло. Но это случайность, которая только
подтверждает общую закономерность. Все равно вы сдадитесь.
- Ни в коем случае. А на что вы претендуете?
Алмазов рассмеялся. Подмигнул Лиде и сказал:
- Вы уступите мне девушку.
- Никогда!
- Не зарекайтесь, Шавло.
- А меня кто-нибудь спросил? - вмешалась в разговор Лидочка.
- А тебя, голубушка, и не спрашивают. Ты комсомолка и должна
подчиняться дисциплине.
- Даже если бы вы не были таким противным, - сказала Лидочка, отважная
в тот момент отвагой кролика, который прижался к человеку и потому может
скалиться на волка, - я бы все равно на вас не поглядела, потому что вы
предатель.
- Я?
- Вот именно. Вчера вечером вы умудрились бросить меня на дороге вместе
с больным человеком. Где же была ваша галантность?
- Лидочка, вы неправы, - вмешался Матя. - Вы были плохо одеты и
непричесаны. Как же нашему другу было разглядеть за этим вашу красоту?
- Вы выходите за рамки! - громко сказал Алмазов и поднялся. Он быстро
вышел, преувеличенно стуча сапогами, а Матя сказал ему вслед:
- У нашего оппонента не нашлось достойных аргументов в споре.
Он откинулся на спинку дивана, раскинул руки, так что правая рука
лежала за спиной Лиды.
- Мы оба были неправы, - сказал он. - Мы дали увлечь себя эмоциям.
- Он тоже!
- Для него это не играет роли. Никто, кроме нас, не видел его лица и не
слушал его оговорок. А если вы захотите напомнить... вам же хуже.
- Вы в самом деле обеспокоены? - спросила Лида.
- Да. Всерьез. - Матя посмотрел на приоткрытую дверь.
- Закрыть? - спросила Лида.
- Нет. Я думаю, он не подслушивает... Черт побери, я не хотел бы, чтобы
мое дело сорвалось.
Лидочка не задавала вопросов, захочет - сам скажет. Не захочет, она
переживет.
- В Италию они меня снова не выпустят, - сказал Матя. - Это понятно.
Нет, и сидеть в тихом уголке у Френкеля, который не понимает, куда несется
сегодня атомная физика, я не желаю.
- Переходите в другой институт.
- Нет такого института.
- Что же делать?
- Получить свой институт. Только так. Получить свободу работы, Лидочка,
девочка моя, меня ведь на самом деле в жизни интересует только работа.
Настоящая работа, чтобы в руках горело, чтобы голова раскалывалась!
- Зачем? Работа ради работы?
- Ах, поймала! - Матя легонько притянул ее за плечо к себе и поцеловал
в щеку, в завиток выбившихся пепельных волос. - Конечно, не ради головной
боли, а ради того, что может дать работа и только работа. А работа дает
власть! Сегодня я ничто, и какой-нибудь Алмазов, ничтожество, может
изгаляться надо мной, угрожать мне и даже... даже приводить свои угрозы в
исполнение. Если я буду самостоятелен, если то, что я могу сделать,
изобрести, придумать, исполнится, тот же Алмазов будет приползать по утрам
ко мне в кабинет я спрашивать разрешения подмести пол...
- Ой-ой-ой!
- Ты еще ребенок, Лидия. Ты не понимаешь, насколько я прав. Я прав для
любой ситуации, для любого государства и трижды прав для нашей Советской
державы! Мы как были страной рабов, так и остались таковой. Только поменяли
вывески. Наше рабство похуже того, которое затевал царь Иван Васильевич... В
силу своей натуры я не могу быть рабом, я хочу быть господином. Умным,
справедливым господином - но не ради того, чтобы повелевать людьми, а ради
того, чтобы мной никто не смел повелевать. Я не хочу просыпаться ночью
оттого, что кто-то поднимается по лестнице, и ждать - в мою квартиру или в
твою. Не отмахивайся, ты не знаешь - а я только что из Италии, я жил в
фашистском государстве и знаю, что может оделать страх. Завтра это случится
в Германии, и с каждым днем эта спираль все круче, завинчивается у нас. Все
тирании схожи.
- Вам надо было уехать в Америку, - сказала Лида.
- Глупости, вы же знаете, что у меня мать и сестра, - они бы на них
отыгрались. Я уеду в Америку только на моих условиях.
- Я хотела бы, чтобы вам так повезло.
- Не верите?
- Я уже научилась их бояться.
- Ничего, у меня все рассчитано.
- Вы приехали сюда отдыхать? - спросила Лида.
- Разве вы еще не догадались, что я приехал, потому что мне надо решить
тысячу проблем. И для себя, и с Алмазовым, который тоже находится здесь в
значительной степени из-за меня.
- Вы хотите, чтобы ГПУ дало вам свой институт?
- ГПУ не хуже любой другой организации в этой стране. По крайней мере
они быстрее догадываются, что им нужно, чем президиум Академии или пьяница
Рыков.
- Если вы живете в Ленинграде, может, вам лучше поговорить с Кировым?
- Я не хочу оставаться в Ленинграде, Это великолепная, блестящая и
обреченная на деградацию провинция.
- Ну и как идут ваши переговоры?
- Об этом тебе рано знать, ангел мой, - сказал Матя. Он вернулся на
диван и сел совсем близко к Лиде.
- Впрочем, - продолжал он, - главное, чтобы они поверили в мою
исключительность и незаменимость. Чтобы они заплатили за мою голову как
следует.
- Разве Алмазов годится на эту роль?
- А он один из лучших у них. Он даже почти кончил университет. Впрочем,
дело не в образовании, а в понимании момента. У них идет отчаянная борьба за
власть...
- Вы рискуете, гражданин Шавло!
- Да, я рискую. Но я знаю ради чего, и у меня высокая карта!
- Может, смиритесь?
- Девочка моя, вы не жили до революции, вы не жили за градицей. По
наивности, внушенной вам комсомолом и партией, вы полагаете, что во всем
мире крестьяне мрут с голода, горожане покупают хлеб по карточкам и за всем,
вплоть до булавки, по милости кремлевских террористов надо маяться в
очереди. Есть другой мир. И я хочу либо жить в нем, либо заставить их
перенести сюда часть этого мира - для меня лично.
- А вы?
- А я взамен дам им новое оружие, о котором Гитлер и Муссолини только
мечтают.
- Они возьмут его, а потом вас выкинут.
- Так не бывает. - Матя был верен себе. - То, чем я занимаюсь, их
пугает. Отношение ко мне почти религиозное. Я - колдун. И если я покажу им
мой фокус, то стану страшным колдуном. Они не посмеют меня обидеть. Они
просты и религиозны.
Рука Мати перекочевала на колено Лидочке, Рука была тяжелая, теплая, и
коленке было приятно оттого что такая рука обратила на нее благосклонное
внимание. Но Лидочка понимала, что хорошие девочки не должны разрешать
самоуверенному Мате класть руки куда ни попадя. Потом его не остановишь.
Пришлось руку вежливо убирать, Матя вздохнул, как вздыхают уставшие от
скачки кони.
- Вы забываете, что я великий человек,- сказал он, как будто шутя.
- Я ничего не забываю, - возразила Лидочка. - Я буду ждать, пока вы
станете великим человеком. Пока что вы, как я понимаю, торгуете воздухом.
- Вы слышали о Лизе Мейтнер?
- Нет.
- Два месяца назад я провел у нее три недели в Берлинском университете.
Она рассказала мне о делении атомов урана. Она считает, что именно в уране
можно вызвать цепную реакцию деления атомов. Об этом не думал никто. Что вам
говорит понятие критической массы урана? Той, после которой начинается
цепная реакция? Ничего? Так вот, кроме меня и Лизы Мейтнер, сегодня это
ничего не говорит ни одному из физиков мира. Даже Бор или Ферми сделают
большие глаза, когда вы об этом расскажете. А через пять, от силы через семь
лет - наши беседы с Лизой за чашкой кофе перевернут мир. И на перевернутом
мире, как на стульчике, буду сидеть я, собственной персоной, в новом костюме
и лакированных ботинках. А в руках у меня будет бомба, которая может
взорвать всю Москву. Смешно?
- Страшно.
- Бояться не надо, бояться будут другие.
- А если эту бомбу сделают?
- Ее обязательно сделают, - сказал Матя. - Не сегодня, так завтра. И
все те гуманисты, которые сегодня вопят о сохранении мира, отлично будут
трудиться над сверхбомбами или ядовитыми глазами. Я лучше их, потому что не
притворяюсь ягненком, а понимаю, что происходит вокруг. И, понимая,
использую слабости диктаторов. На сеновал придешь, девица?
Лидочка не сразу сообразила, что Матя уже сменил тему, и переспросила
его глупым вопросом:
- Что? Куда?
Потом засмеялась. Они оба смеялись, когда пошли прочь из биллиардной.
Матя поцеловал Лидочке руку и сказал:
- Прости меня, мой друг желанный, мне надо буодет немного почитать в
постели - идеи, которые будоражат мой мозг, не дают мне спать спокойно.
Он пошел к себе в правый, северный корпус, где жили академики и
профессора,-там у каждого была отдельная комната, а у академиков даже со
своим умывальником и туалетом.
Лидочка была встревожена разговором с Матей.
Матя не шутил и не хвастался. Он был человеком достаточно простым,
открытым, он любил нравиться. Вот и Лидочке он хотел понравиться - и если он
не мог играть с ней в лаун-теннис, плавать в бассейне, кататься на извозчике
по набережной Неаполя, он говорил о своих научных успехах и будущей славе,
во что сам верил.
Но его решение продаться подороже не показалось Лиде убедительным и
безопасным. Алмазов не делает подарков.
Лидочка поднялась на второй этаж. Ей захотелось спать. Дома она никогда
не спала после обеда, но свежий воздух и насыщенносгь жизни событиями
склоняли ко сну...
В дверь своей комнаты она стучать не стала - не пришло в голову. Она
толкнула дверь и вошла.
Несмотря на то что день был пасмурным и перед окном длинного пенала, в
котором обитали Марта с Лидочкой, стояла колонна, преграждавшая путь свету,
Лидочка во всех деталях увидела любовную сцену, которая происходила на койке
Марты. Правда, потом Марта упорно утверждала, что дверь была закрыта на
крючок и лишь дьявольская хитрость и коварство Лидочки, которая хотела
скомпрометировать Марту в глазах общественности, и в частности ее мужа Миши
Крафта, позволили этот крючок откинуть не повредив. На самом же деле ни
Максиму Исаевичу, ни Марте не пришло в голову закрывать дверь на
несуществующий крючок, так как они не намеревались грешить. Максим Исаевич
заглянул к Марте, чтобы дать ей последний номер журнала "Огонек", который
обещал ей еще за завтраком. А уж потом, слово за слово... Ведь не секрет,
что санатории и дома отдыха обладают странным и еще не до конца изученным
порочным свойством снижать уровень сопротивляемости порядочных женщин перед
поползновениями развратников мужского пола.
- Ой!-сказала Лидочка и отступила к двери, правда, к сожалению для
всех, не успела уйти. Марта, придя в себя, воскликнула;
- Ты что здесь делаешь?
Приземистый Максим Исаевич не стал даже оглядываться - он ловким
движением отыскал на полу возле кровати свои брюки, сделал шаг к окну и
быстро стал их натягивать.
- Ой, простите! - сказала Лидочка.
- Шпионка! Диверсантка! - вдруг закричала Марта, натягивая на себя
покрывало. Ее черные глаза сверкали ненавистью, и Лидочка поняла, что ей
лучше ретироваться.
Так и получилось, что Лидочка оказалась одна в коридоре в половине
четвертого пополудни, когда весь санаторий погрузился в послеобеденный сон.
Она спустилась вниз, прошла в гостиную. В гостиной никого не было, а
библиотека была закрыта. По стеклам окон текли струйки воды, ели подступали
к окнам, чтобы было еще темнее и сумрачней.
И зачем я согласилась поехать в санаторий в это мертвое время? Я же не
увижу ни капельки солнца, я буду ходить по этим скрипучим лестницам и
мрачным, недометенным залам, откуда даже привидения эмигрировали в Западную
Европу, я буду избегать Матю, чтобы он меня не соблазнил, и Алмазова, чтобы
не прижал в углу, за что ангельского вида Альбиночка ночью выцарапает мне
глазки. А теперь еще осложнятся отношения с Мартой, которая на меня обижена
за то, что я не стучусь, входя в дверь, не говоря уж о президенте Филиппове,
который меня не выносит...
Пребывая в таком печальном настроении, Лидочка прошла в альков
гостиной, где под портретом молодой женщины, заморенной Петром Великим,
стояли павловский диван и два кресла. Возле них торшер. Лидочка решила, что
посидит здесь, и хотела зажечь торшер, чтобы не мучиться в полутьме, но
торшер, конечно, не зажегся, и Лидочка уселась просто так. Никого ей не
хотелось видеть. Ни с кем не хотелось разговаривать.
В тот момент она услышала нежный шепот:
- А я вас искала.
Темная тень скользнула из-за киноаппарата, который стоял перед диваном,
и уселась на диван рядом с Лидой.
Лида сразу узнала Альбину, спутницу Алмазова, из-за которой вчера и
разгорелся весь сыр-бор. Меньше всего ей хотелось общаться с этой ласковой
кошечкой.
- Я как раз собиралась к себе пойти, - сказала Лидочка.
- Ой, не надо врать,- прошептала Альбиночка.- Я же за вами от
биллиардной следила. Вы у себя в комнате были, а там Марта Ильинична с
администратором из мюзик-холла, правда?
Альбина засмеялась почти беззвучно. Но без желания кого-то обидеть, ей
показалось смешным, как Лида стала свидетелем такой сцены.
- Я все замечаю,- сочла нужным пояснить она.- Я даже не хочу, а вижу.
Как будто меня кто-то за руку подводит к разным событиям. Вы не думайте, что
это Ян Янович, он даже и не знает иногда, как я все замечаю. А зачем ему
знать?
Лидочка не стала возражать. Пускай говорит, потерпим.
Но намерение Лидочки отсидеться, пока Альбина кончит свой монолог,
оказалось тщетным, потому что уже следующей своей фразой Альбина удивила
Лиду.
- Вы, наверное, думаете, что меня Ян Янович к вам прислал. А все совсем
наоборот. Если он узнает, что я с вами разговаривала, он так рассердится, вы
не представляете. Он меня может побить, честное слово...
Альбина сделала паузу, как бы желая, чтобы смысл ее слов получше дошел
до Лидочки, а Лидочка успела подумать, что Альбиночка испугалась соперницы,
- она, наверное, решила, что Лидочка готова заступить ее место при бравом
чекисте.
- Вы уже, наверное, догадались, что я вам скажу, только вы неправильно
догадались.
Альбина говорила вполголоса, впрочем, говорить громко в той гостиной
было бы неприлично - такая тишина царила в доме. Альбина, поудобнее
устраиваясь на узком диване, подобрала под себя ноги, и диван заскрипел,
будто был недоволен тем, что кто-то посмел забраться на него с ногами.
От Альбины пахло хорошими французскими духами - Лида любила хорошие
духи, и ей было грустно, что теперь у нее нет таких духов и вряд ли в жизни
ей удастся снова надушиться ими. И как ни странно, этот добрый терпкий запах
примирял Лиду с присутствием этой чекистской шлюшки - как будто возможность
вдыхать аромат была платой за необходимость слушать ее излияния. А может, и
угрозы.
- Мне бы не хотелось, - сказала Альбина, - чтобы вы сблизились с Яном
Яновичем. Я человек прямой, я сразу вам об этом говорю, без экивоков.
- А почему вам кажется, что мне этого хочется?
- Нас редко кто спрашивает, - сказала Альбина и улыбнулась, в полутьме
сверкнули ее белые ровные зубы. - Нас, красивых женщин, берут, и от нас
зависит лишь умение отдаться тому, кто нам больше нравится. Только, к
сожалению, даже этого нам не дают.
- Ваш Алмазов, - сказала Лидочка с прямотой двадцатилетней девушки с
хорошим дореволюционным воспитанием, - мне ничуть не симпатичен, и я не
собираюсь с ним сближаться.
- Я вижу, что вы искренняя, - сказала Альбиночка, - но ваше решение так
мало значит!
- Если оно так мало значит, зачем со мной разговаривать?
- Потому что я хочу, чтобы вы отсюда уехали. Тут же..
- Почему?
- Вы ему страшно понравились! Если вы останетесь здесь, Лида, вы
обречены, Я клянусь вам.
- Вы ревнуете? - спросила Лида. Чтобы что-то спросить - нельзя же так:
слушать и молчать.
- Господи, сколько вам лет? - Альбина сморщила нос, нахмурилась, сразу
стала старше - даже в полутьме видно. Наверное, со стороны они кажутся
добрыми подружками, обсуждающими мелкие дела - какую шляпку купить или где
достать муфту из кролика. Пустяки... делят чекиста Алмазова, а он Лидочке
вовсе не нужен.
- Разве мой возраст так важен? - спросила Лидочка.
- Я думаю, вам немного больше двадцати,- сказала Альбина. - А мне уже
тридцать.
- И что из этого следует? - Лидочкиному тщеславию захотелось поглядеть
на себя со стороны. Приятно быть сильнее и знать, что Альбина вымаливает у
нее то, что Лидочке не нужно, то, с чем она готова расстаться, не имея. Но
пускай помучается.
- Вы его любите? - спросила Лидочка.
- Господи, о чем вы говорите?
- Тогда зачем вы со мной разговариваете?
- Потому что вы еще ребенок, вы не понимаете на что себя обрекаете,
если попадете в когти этому стервятнику.
- А вы?
- Обо мне уже можно не думать, со мной все конечно. Он - моя последняя
соломинка.
Лидочке не нравилось, что Альбина говорит так красиво. Хотелось ей
сказать: "Не говорите красиво!", нельзя переступать определенные правила
поведения. Хорошо бы кто-нибудь сейчас пришел, и тогда бы разговор
кончился...
Альбина, как и следовало ожидать, достала из махонькой бисерной сумочки
махонький шелковый платочек. Из сумочки вырвался такой заряд запаха
французских духов, что Лидочка чуть не лопнула от зависти. Сейчас бы сказать
ей: меняюсь - тебе Алмазов, мне духи.
Альбина промокнул...
