Кир Булычев. Апология. Исторические фантазии
страница №2
... к новой звезде, и к новомуположению друзей. Но их враги не дремали. Они собирали силы. Как-то в
университетском журнале появилась статейка, которая ставила под сомнение
научную компетентность Неклыса, правда, не оспаривая справедливости того,
что самая яркая звезда на небе носит имя Вождя. Редактора того журнала сняли
и арестовали. Но сам по себе сигнал был симптоматичен. Затем на одной
конференции сразу три недобитых академика принялись задавать Неклысу
провокационные вопросы, на которые он не стал отвечать. Но вопросы были
заданы, а академики, как ни странно, ушли из зала живыми.
Через час Резет позвонил Господину правопорядка и поинтересовался,
почему академики до сих пор на свободе. На что получил сухой ответ:
— Потому что их не за что сажать!
— Но они же поставили под сомнение?!
— А может, правильно поставили?
И Господин правопорядка, которого, очевидно, опутали своими сетями
агенты врагов, повесил трубку.
Резет, Неклыс и их ближайшие соратники собрались на вилле Неклыса,
чтобы обсудить тревожный симптом.. Настроение у всех было подавленное.
Говорили, что некий прохвост проник к Вождю и обещал ему открыть целое
созвездие. Еще говорили, что старый президент академии потребовал, чтобы
Неклыса подвергли экзамену за курс средней школы. И Вождь всех слушал.
И молчал.
— Нужна идея,-- сказал Резет.--Если мы не найдем идеи, которая
сокрушит врагов, нам не жить.
— Я не хотел,-- сказал Неклыс, который в последние дни с тоской
вспоминал недавнее время, когда он сидел на крыше училища у слабенького
телескопа.
— Твоих желаний уже не существует,-- сказал Резет. --Ты историческая
фигура и исполняешь волю судьбы. И если ты упадешь, то увлечешь в пропасть
всех нас.
Ропот ужаса прокатился по толпе сторонников. Некоторые стали
подвигаться к дверям, собираясь улизнуть и сообщить миру, что их патрон --
самозванец.
— Может, и в самом деле открыть созвездие Вождя? — спросил
заместитель Неклыса.
— Глупо,--оборвал его Резет.-- Созвездия Вождю уже предлагали.
Думайте, думайте!
— Черт побери! — Неклыс вскочил с кресла и принялся бегать по
кабинету.-- Если бы небо было твердым, я бы продырявил на нем звездами имя
Вождя!
— Стоп! — крикнул Резет.
— Не обращай внимания,-- отмахнулся Неклыс--Я в переносном смысле.
— Переносного смысла не бывает,-- сказал Резет. Его узкая длинная
головка уже лихорадочно работала. — Может, в этом наше спасение.
— В чем?
— Все астрономы, в том числе и наши, твердят, что Вселенная
бесконечна,-- сказал Резет.-- И звездам нет числа...
С этими словами он выбежал из кабинета, и тут же за окном взревел его
автомобиль.
Астрономы вскоре разошлись. Многие полагали, что Резет сошел с ума.
Другие спешили покаяться.
На следующее утро в Главной газете появилось открытое письмо Вождю.
"Дорогой Вождь! — говорилось в нем.-- Вот уже несколько лет я,
руководствуясь Вашими идеями, веду тщательные наблюдения за звездным небом.
Если бы не Ваша постоянная забота и поддержка, мне бы никогда не удалось
сделать тех открытий, которыми теперь по праву гордится отечественная наука.
Однако в последнее время положение в астрономии категорически ухудшилось.
Сплотившиеся враги патриотического направления в астрономии полностью
продались зарубежным авторитетам и перекрывают воздух тем ученым, которые во
главе со мной пытаются отстоять ценности, лежащие в основе веры наших
пращуров.
Я должен довести до Вашего сведения, что, движимые низкопоклонством
перед врагами, наши лжеастрономы взяли на вооружение лживые теории
иностранного монаха Перника и сожженного возмущенным народом реакционера
Джубруна, которые внушали людям, что наша Валетрикс не центр Вселенной, а
лишь одна из многих планет. Это измышление, подхваченное реакционерами всех
мастей, полностью опровергается жизненным опытом народа и его здравым
смыслом. Новый сокрушительный удар эта лжетеория получила в последние годы,
когда Вы лично возглавили передовое и прогрессивное человечество. Уже одного
этого факта достаточно, чтобы убедиться в том, что Валетрикс является
центром Вселенной. Но перникисты-джубрунисты ставят под сомнение
центральность нашей планеты, намекая таким образом, что на каждой из планет
может родиться Вождь, подобный Вам.
Так как предательские воззрения перникистов-джубрунистов разделяются
Академией наук, а мне, как и другим истинным патриотам, закрыт путь к
истине, прошу уволить меня и позволить вернуться к моему скромному
телескопу, чтобы искать в твердыне неба знаки моей правоты.
Бывший начальник Главной обсерватории,
академик Серапион Неклыс".
Вся страна, весь мир хохотали над этим письмом. Даже ученики младших
классов не могли удержаться от издевок.
Неклыс в панике примчался к Резету и кричал в подвале, куда его быстро
увел идеолог:
— Ты меня опозорил! Мне теперь все закрыто! Мне стыдно выйти на
улицу!..
— Я все продумал. Выбора не было, — вздохнул Резет. — Я пошел на
риск.
— Но почему подписано моим именем?
— Потому что ты большой ученый, а я маленький политик. Лучше выпей!
Резет и Серапион в тот день напились до безобразия, пели песни, крушили
мебель. В таком состоянии их застал фельдъегерь из Дома. Он привез ответ
Вождя. Ответ был краток:
"Работайте спокойно".
Через полгода в Академии наук прошла дискуссия о принципах строения
Вселенной. К тому времени Резету, который занял по совместительству пост
Господина правопорядка, удалось лишить жизни и свободы наиболее упрямых
сторонников множественности миров и бесконечности Вселенной. Остальные
трепетали.
Но, несмотря на то, что исход дискуссии был предрешен и вся пресса
государства с энтузиазмом поддержала прогрессивную позицию Серапиона
Неклыса, среди астрономов и даже физиков нашлось несколько идиотов, которые
старались поставить под сомнение народную мудрость. После дискуссии, которая
приняла историческое постановление "Считать небо твердым!", упомянутых
ретроградов отправили на изумрудные рудники.
Небо стало твердым, и никто уже в этом не сомневался. Дети в школе
учились по учебникам, в которых доступно доказывалось, что Валетрикс --
единственная планета в мире, потому что в нем есть место лишь одному
великому Вождю.
Так как наука должна была развиваться далее, Неклыс периодически
выступал с новыми смелыми идеями.
Последней из них было предложение объединить усилия астрономов и
артиллеристов: построить такую пушку, чтобы она могла дострелить до
неба и пробить его твердь. Но не просто пробить, а выбить в нем ряд
отверстий, которые вкупе читались бы как имя Вождя. И тогда каждый житель
планеты, выходя вечером на улицу, сможет обратить взор к небу и согреть
сердце лицезрением любимого имени.
Вождь дал согласие на эксперимент.
Три года ушло на строительство пушки, и ресурсы государства были
напряжены до предела. Великое свершение было не за горами.
На четвертый год пушка выстрелила, а когда дым рассеялся, оказалось,
что в небе не возникло новой дырки. Артиллеристы, прежде чем их расстреляли,
утверждали, что им всучили неправильные данные о расстоянии от Валетрикса до
небосвода.
Но Резет и Неклыс убедительно доказали Вождю, что артиллеристы
неправильно прочитали чертежи. Были набраны новые артиллеристы, и началось
строительство новой пушки, втрое больше первой.
И именно в эти месяцы, полные голодного энтузиазма и благородных
лишений, на большом поле возле столицы неожиданно опустилось некое
яйцеобразное сооружение, из которого, как донес в Дом начальник патруля,
вышли люди, умеющие говорить на нашем языке и утверждающие, что они прибыли
с другой планеты.
Двоих из них вскоре доставили в Дом. Там с ними беседовал сам Вождь.
При беседе присутствовали Резет и Неклыс.
— Вы утверждаете,--сказал Вождь, старчески шагая по мягкому ковру,--
что прибыли с другой планеты?
— Совершенно точно,-- ответил капитан "Руки дружбы".
— Как же вы могли это сделать,--Вождь улыбнулся своей известной
каждому ребенку лукавой и доброй усмешкой и почесал седые бакенбарды,-- если
небо, как известно, твердое?
— Не может быть! — воскликнул психолог Галактического центра.-- При
вашем уровне цивилизации вы должны находиться на пороге космических полетов
и давно уже знать, что Вселенная бесконечна.
Вождь покосился на Неклыса, Неклыс в растерянности — на Резета.
— Мы все это слышали,-- вздохнул Резет. Он был страшно перепуган. Этот
разговор мог оказаться последним в его жизни.-- Нам об этом давно твердили
враги. К счастью, наша наука опровергла реакционные бредни.
— И все же,-- вежливо сказал капитан,-- мы прилетели.
— Если бы вы пробили наше небо,-- задумчиво произнес Вождь,-- в нем
образовалась бы дыра. А дыры нет. Нет? — с этим вопросом он обратился к
Неклысу.
— Нет дыры,-- согласился тот. Он пытался сообразить, не лучше ли
покаяться сейчас, чем ждать, пока покаяния из него выбьют.
— Ты что-то хотел сказать? — спросил проницательный Вождь.
— Мы не рассматривали вопрос,-- сказал Неклыс, дрожа коленями,-- есть
ли Вселенная за пределами твердого неба. Не исключено...
— Исключено, исключено! — завопил Резет, который был умнее своего
друга.-- Там ничего нет!
— А если было,-- тихо сказал Вождь, — то за пределами могли бы
появиться иные вожди. Ваши слова, Неклыс?
— Это Резет написал! — признался астроном.-- Я не хотел.
Вождь будто и не услышал этих слов. Он обратился к капитану "Руки
дружбы":
— Вы продолжаете настаивать на том, что Вселенная бесконечна?
— И число населенных миров в ней велико, --терпеливо ответил капитан.
— А вы? --вежливо спросил Вождь у психолога.
— Я не хотел бы углубляться в дискуссию,--сказал тот. Он был ученым и
хотел сначала понять глубину заблуждений и убежденности своих оппонентов.--
Не исключена иная точка зрения.
— Увести их,--сказал Вождь. Затем обернулся к Резету.-- А их яйцо
стоит?
— Еще стоит,-- сказал взбодрившийся Резет.
— Тогда вы знаете, что делать.
На Неклыса он не смотрел.
Вечером того же дня Резет был снова принят Вождем.
— Ну, что нового? — спросил Вождь, стоя у окна и глядя в сад.
— Случилось несколько происшествий,-- сказал Резет.-- Некоторые
настолько драматичны, что я опасаюсь...
— Говори.
— Сегодня при учебном атомном бомбометании случайно уничтожено
инородное тело, что упало с твердого неба,-- сказал Резет.
— И что?
— Тело разрушено, и все погибли.
— Жаль,-- сказал Вождь.-- Есть ли жертвы среди мирного населения?
— Минимальные, — ответил Резет.
— Назначить родственникам пенсии,--сказал Вождь. --Что еще?
— Из двоих сумасшедших, которые пытались настаивать на лживых теориях,
один застрелен при попытке к бегству.
— Ага,-- согласился Вождь.-- Это тот, что упорствовал.
— А второй жив. Я буду беречь его на случай, если Вам захочется с ним
побеседовать.
— Разумно,-- сказал Вождь, — мне всегда интересны чужие идеи. Это
все?
— Все.
— Тогда идите и еще подумайте,-- сказал Вождь, так и не обернувшись.
Резет послушно покинул кабинет Вождя. Он был грустен. Он поехал на
виллу к Неклысу. Они долго говорили, вспоминали молодость. Затем Резет
вернулся в Дом.
Он позвонил снизу.
Вождь не спал. Он читал. Он только спросил:
— Что у вас еще?
— Несчастье,--сказал Резет.--Напоровшись на нож в припадке безумия,
погиб наш ведущий астроном Серапион Неклыс.
— Я искренне скорблю,-- сказал Вождь.-- В официальном сообщении не
надо упоминать о безумии. Это грубо. Достаточно сердечного приступа. И
учтите, я буду на похоронах. Так что обеспечьте безопасность.
Рассказывают, что у гроба Серапиона Неклыса Вождь уронил слезу.
ВСТРЕЧА ПОД РОВНО
Суус шел впереди. Он был в длинной белой бурке генерала Скобелева,
из-под которой выглядывал, цепляя за траву, конец казачьей шашки. Он
насвистывал марш конногренадеров. Настроение было чудесным. А какое еще
может быть настроение у дипломника школы десантников, которому удалось
сбежать с квантовой механики именно в такой светлый и яркий весенний день?
Хил топал сзади, вращал острым носом, словно дулом бластера, ожидая
засады коварных смугляков. На шее у него болтался вырезанный из пластика и
покрашенный тушью Железный крест.
— А ну держитесь, злобные турки! — зарычал Суус и принялся размашисто
рубить шашкой крепкие прямые стебли грутисов. Желтые гроздья щедро сыпались
на бурую весеннюю траву.
На секунду солнце заслонила тень орбитальной станции Всеобщих искусств.
Видно было, как точками на фоне ослепительно синего неба к ней слетались
флаеры и питекоры. Через час начнется симфонический концерт гармонического
совершенства.
— Ну и тоска! — вдруг сказал Суус.-- Все сделано, все совершено, все
рассчитано! Скорей бы улететь отсюда — и за дело!
— Ты знаешь, что ждет нас сегодня после высококалорийного ужина?--
усмехнулся Хил.
— Нечто ужасное?
— Будем разбирать роковой поступок двух мальков из подготовительной
секции, которые умудрились истоптать клумбу у видеотеки.
— И тем нарушили экологический баланс нашего садика,--с преувеличенным
отвращением в голосе простонал Суус.
Они сели на краю заброшенного шоссе. Между бетонных плит пробивались
мягкие иглы рюсы.
— Хорошо, что в Галактике еще столько всего не сделано,-- сказал
Хил.-- На наш век хватит.
— Представляешь, — Суус расстелил на траве белую бурку и лег на нее,
глядя в небо.-- Встретимся мы с тобой лет через сорок-пятьдесят. Космические
волки...
— Вершители.
— Носители справедливости!
— Высшей справедливости.
— Гармонии мироздания!
— Облеченные тайным знанием высшей цели!
И оба расхохотались и принялись тузить друг дружку под шум двигателей
слишком низко летевшего рейсового капсюль-модуля "Экватор — полюс"...
Третий день лил дождь. Капли срывались с осиновых листьев, и те,
сбросив тяжесть холодной воды, вздрагивали и распрямлялись.
У лесного аэродрома партизан не было. Когда они кончили расчищать поле
и утрамбовывать кочки, их под конвоем десантной группы СМЕРШ увели в чащобу.
Там, в землянках, они будут ждать. Может, еще понадобятся.
В двадцать три сорок, с опозданием в две минуты, послышался гул
моторов.
Солдаты, сидевшие сгорбившись под плащ-палатками у костров, подчиняясь
засверкавшему из-под старой ели фонарику, плеснули на дрова бензин и зажгли
костры.
"Дуглас" вышел низко из-за вершин и сразу пошел на посадку.
Еще минуту или две можно было слышать над головой жужжание истребителей
сопровождения.
Винты "Дугласа" еще вращались, когда на поляну выбежали рассыпаясь
веером, тени солдат из спецгруппы.
Люк "Дугласа" открылся, из самолета на мокрую траву упал овал тусклого
желтого света.
Трап звякнул об округлый борт и прижал траву. Человек, появившийся
вслед за пилотом в люке, остановился, вглядываясь в темноту.
— Все в порядке,-- сказал майор.
И его слова были заглушены очень громким в этой тиши треском мотора
немецкой трофейной танкетки.
В танкетке было сыро и зябко. Очень трясло.
Сталин долго старался раскурить трубку, но спички гасли.
Майор, сидевший рядом, тщетно старавшийся не дотронуться плечом,
протянул зажигалку, сделанную из винтовочного патрона.
Сталин молча взял ее, но курить расхотелось.
— Сколько ехать? — спросил он.
— Сейчас будет дорога,-- ответил майор.
Танкетка задрала нос, влезая на насыпь. Сталин навалился на майора. Он
ничего не сказал, но майор ответил:
— Ничего.
— Сигналят,-- сказал водитель танкетки.
Танкетка замерла.
— Это они? — спросил Сталин.
— Две вспышки. Одна. Еще две. Они,-- сказал майор.
Сталин молча потянулся к люку. Майор помог открыть его. Ему хотелось
что-то сказать. Он с трудом сдерживался.
— Не волнуйтесь,-- сказал Сталин.-- Ждите, как условлено. Я буду через
два часа.
Сталин прошел несколько шагов к темному пятну на серой мокрой дороге.
Остановился. Достал из кармана плаща зажигалку майора. Но закуривать снова
не стал. Спиной он чувствовал взгляд и страх майора.
У низкого черного "мерседеса" стояли люди в черных блестящих плащах.
Блеском плащей и неподвижностью они казались продолжением машины.
Один из них ловко и даже щеголевато распахнул дверцу.
Сталин не смотрел в их лица.
Дверца захлопнулась.
"Мерседес" сразу заурчал. Сталин отметил про себя, что рессоры у
"мерседеса" лучше, чем зисовские.
Ехали минут сорок. Рядом со Сталиным сидел офицер в блестящем плаще.
Длинные, тяжелые кисти рук лежали смирно на коленях. Сталину был виден
циферблат его часов с зеленоватыми фосфоресцирующими цифрами.
Один раз пришлось остановиться у пропускного пункта. Человек рядом с
водителем опустил стекло, и сразу стало свежо. Он сказал пароль. Сталин не
прислушивался.
Когда доехали до места, у Сталина затекла нога. Выйдя из "мерседеса",
он чуть
не вскрикнул от неожиданной боли. Пошатнулся. Офицер в блестящем плаще
успел подставить ладонь, и Сталин оперся на нее. Перед глазами оказались
петлицы офицера. Блеснули кубики. Сталин подумал, что надо будет по
возвращении ознакомиться со знаками различия СС. Хотя эта информация вряд ли
пригодится.
Гитлер встретил его на лестнице бункера.
Дверь сверху звякнула, вдвигаясь в стену.
— Здесь никого нет,-- сказал Гитлер.-- Только мы с тобой. Раздевайся.
Дай я тебе помогу.
Гитлер повесил плащ Сталина на вешалку из оленьих рогов. Стены бункера
были серые. Посреди низкой, длинной комнаты без окон стоял стол, на котором
лежала большая оперативная карта.
— Мой Шапошников отдал бы полжизни, чтобы поглядеть на это,-- сказал
Сталин.
Они обнялись. За те месяцы, пока они не виделись Гитлер изменился . Под
глазами мешки, щека дергается.
— Ты тоже не помолодел.--Гитлер угадал мысль Сталина.-- Иди сюда.
Они прошли в следующее помещение. Там стоял черный кожаный диван и
несколько кресел. На низком столе странное сочетание: бутылки вина, сока,
молоко в хрустальном графине.
— Ухаживай за собой сам,-- сказал Гитлер. --Тут есть твое вино.
— А ты все такой же трезвенник? — спросил Сталин.
— Мне бы надо подлечиться,-- сказал Гитлер.-- Здесь не врачи, а
костоправы. Кликуши какие-то.
— Потерпи,-- сказал Сталин.
Он налил полный бокал Кинсмараули. Он все еще никак не мог согреться. В
бункере было тепло, но холод путешествия въелся в кости.
— Как добрался? — спросил Гитлер.
— Нормально. Даже вздремнул в самолете.
— На "Дугласе" летел? — спросил Гитлер.
— Да.
34
— Тебя засекли,--сказал Гитлер.-- Мне доложили. Хорошо, что сначала
доложили, а потом хотели сбить.
— У меня были неплохие истребители,-- сказал Сталин.-- Асы.
— "Яки"?
— Это военная тайна, — улыбнулся Сталин.
Теперь можно было закурить. Гитлер поморщился.
— Ты и табачного дыма не выносишь?
— Это вредно,-- сказал Гитлер.
— Мы стареем,-- сказал Сталин.-- Как наши?
— Я почти никого не вижу,-- сказал Гитлер.-- Была депеша Ямамото. Он
недоволен Макартуром.
— Я еле отговорил Мацуоку,--сказал Сталин,-- ударить по Дальнему
Востоку. У него странные идеи.
— А ты не задумывался, — сказал Гитлер,-- как образ жизни,
повседневное окружение нас переделывают? Мы начинаем всерьез относиться к
своим обязанностям.
— Ко мне это не относится,-- сказал Сталин.
— Правильно, пускай этим занимаются аналитики дома,--сказал Гитлер.
— Я страшно стосковался по дому,-- сказал Сталин.
— Осталось три года,-- Гитлер осторожно налил из графина в стакан
молока.-- Здесь молоко хорошее. Коровы едят лесные травы.
— Тебе три. Мне, вернее всего, куда больше. Боюсь, как бы не все
десять.
— Я вернусь, постараюсь тебя вытащить,-- сказал Гитлер.
Они прошли в большую комнату, к столу.
— Я не согласен с центром,--сказал Сталин.-- Поэтому и просил тебя о
встрече.
— Я понял,-- ответил Гитлер.-- И даже подозреваю, о чем будешь
просить.
Сталин постучал трубкой по середине карты.
Искра упала на карту, и Гитлер быстро смахнул ее на пол.
— Это Сталинград,-- сказал Сталин.-- Я тебе его не отдам.
— Но в центре полагают, что ты должен остановить меня у Урала,--
заметил Гитлер.
— А сам ты что думаешь?
— Эгоистически я с тобой согласен,-- сказал Гитлер.-- Взятие
Сталинграда продлит войну еще на полгода. Значит, я на полгода позже буду
дома. И я боюсь, что просто не доживу.
— Эгоистически,-- повторил Сталин.-- Сейчас речь идет не о твоем
эгоизме, Хил, мой мальчик.
— Каковы твои аргументы?
— Мы выполнили демографические требования центра,-- сказал Сталин.-- Я
сам просчитал недавно: начиная с 1914 года Россия потеряла пятьдесят
миллионов человек, почти половину населения.
— Русские быстро плодятся,-- сказал Гитлер. — Ты тоже внес свою
лепту.
— Не намного больше, чем планировалось,
— Им хорошо сидеть у компьютеров,--сказал Сталин с неожиданной
горечью.-- Страна дошла до предела! Когда мы планируем уничтожение в Японии
самурайства и раскидываем японский офицерский корпус, как носитель генетики
самурайства по островам Тихого океана, чтобы истребить его руками Макартура,
я вижу в этом четкую задачу прогресса. Когда мы катастрофически ослабляем
Россию, понимая, что в ином случае она станет угрозой дальнейшему развитию
земной цивилизации, что она сожрет западные демократии, я иду на это. Когда
мы подрываем и уничтожаем германский милитаризм, устраивая первую мировую
войну, поощряя фашизм, кидая твои армии в мясорубку, мне тоже ясна логика
центра. Но сейчас наступил перебор. Уничтожение моих армий под Сталинградом,
ликвидация населения в Поволжье и Закавказье уже не дают прогрессивного
эффекта. Не исключено, что твои армии дойдут до Урала и Средней Азии — а
ведь именно туда мы отправили те умы страны, что пригодятся для будущего...
— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ,-- тихо сказал Гитлер.--
Человек не в состоянии соревноваться с компьютером. Этому нас, мой Суус,
учили в школе. Ты стал с возрастом сентиментален. Боюсь, что ты стал
отожествлять себя со страной, куда тебя кинули. Ведь порой приятно быть
кумиром, живым богом, признайся.
— Я недавно видел хронику. Ты на трибуне. Гадкое зрелище. Ты буквально
беснуешься.
— Видишь, я задел тебя за живое,-- сказал Гитлер. — Выпей молока.
Здесь коровы едят лесные травы.
— Ты повторяешься.
Сталин смотрел на карту.
— Это удивительная и страшная планета,-- сказал Гитлер.-- Будь моя
воля, я бы снял ее со списка прогресса. Пускай они сами себя сожрут. Чего
стоит этот болезненный культ тиранов! Чем больше людей ты уничтожаешь, тем
больше тебя воспевают.
— В этом отношении ты по сравнению со мной мальчишка.
— Может быть. Потому и трубы в честь тебя гремят громче.
Они стояли и смотрели на карту.
Потом Гитлер сказал:
— Тебе пора.
— Ты когда свяжешься с центром? — спросил Сталин.
— Сегодня ночью, — сказал Гитлер. — И я поддержу твою просьбу. Мне
так хочется домой...
Гитлер проводил Сталина до лестницы.
— Помнишь, мальчишками мы мечтали о подвигах и боях?
— Мы тогда не знали, как пахнут реки крови,-- сказал Сталин.
— Но мы не делаем великое и благородное дело,-- сказал Гитлер.--
Когда-то, достигнув гармонии, земная цивилизация воспоет нас... уже не как
тиранов.
— Трудно,-- сказал Сталин.
— Я поддержу твою просьбу.
Сталин вышел под дождь. "Мерседес" стоял у самого входа в бункер. Плащ
не успел высохнуть, и от него было холодно и гадко.
Далеко-далеко, под невидимыми сквозь тучи звездами нарастал смутный
гул.
"СБ" идут, подумал Сталин. Я вчера приказал совершить налет на Берлин и
почти забыл об этом. А они идут.
Немецкие офицеры замерли, глядя в небо.
Уже в танкетке, возвращаясь к партизанскому аэродрому и отворачиваясь
от майора, которого вдруг одолел кашель, Сталин вспомнил, что надо бы
увеличить пайки писателям, эвакуированным в Чистополь. Но за делами он все
время об этом забывает. Впрочем, если те писатели вымрут, найдутся другие. В
сущности, это мелочь.
Они сидели на краю заброшенного, забытого шоссе. Между старых бетонных
плит росли кусты рюсы. В лучах закатного солнца вспыхивал искоркой высоко
летевший питекор.
Суус сорвал травинку и принялся жевать ее.
— Знаешь, о чем я тоскую? — сказал он.-- О глотке хорошего
грузинского вина.
— Не могу разделить твоей тоски,-- сказал Хил. Здоровый образ жизни и
несколько удачных операций сделали свое дело. Он казался куда моложе, чем
тридцать лет назад, осенью 1942 года по христианскому летоисчислению, в
бункере под Ровно. — Мне мысли о той планете отвратительны.
— Я знаю почему, — сказал Суус, поглаживая седые усы — он не смог
отказаться от них, вернувшись домой.-- Потому что ты потерпел поражение.
Помнишь, ты укорял меня за то, что я начал на каком-то этапе ассоциировать
себя с социумом, которым я руководил?;
— Не в поражении дело. Мне всегда был гадок строй, который я вынужден
был создать, и маска, которую я носил.
Хил лег на спину и прищурившись смотрел в яркое синее небо.
— Может быть,-- сказал он после паузы,--виной тому страх. Страх смерти
в апреле сорок пятого.
— Наши тебя еле успели вытащить,-- сказал Суус.-- А какие новости с
Земли?
— Ты знаешь.
— Знаю. Но думаю, что мы делаем ошибку.
— Нет, я разделяю позицию центра.
— Но столько усилий! Столько жертв! Если я не ошибаюсь, там за эти
годы погибло шестнадцать наших с тобой коллег.
— Семнадцать,--сказал Хил.
— Такие жертвы — и все впустую! Нет, контакт прерывать было нельзя!
— В нашем большом деле бывают ошибки,-- сказал Хил.-- Если цивилизация
генетически тупиковая, дальнейшие жертвы бессмысленны.
— Значит, мы плохо с тобой работали.
— Мы с тобой хорошо работали.-- ответил Хил. — Мы отдали Земле лучшие
годы жизни. Мы старались...
— По расчетам центра, когда они себя уничтожат?
— Через двадцать лет...
— Черт возьми! — сказал по-русски Суус.-- Полжизни за бокал
кинсмараули!
— Тебе надо показаться психиатру, Суус,-- сказал наставительно Хил.
СТАРЕНЬКИЙ ИВАНОВ
Разумеется, он не всегда был стареньким. Это он только в последние годы
стал стареньким. Его койка стоит в убежище рядом с моей, и он мне показывал
свои детские фотографии.
Иван Иванович, серьезный, худенький, одетый почему-то в девичье
платьице, сидит на коленях у массивной женщины в большой шляпе и с выходящим
из живота обширным бюстом.
— Похож;? — спросил Иван Иванович.
— Похож,-- сказал я.
— И всегда был похож,--сказал Иван Иванович.-- А это моя мать. Она
меня воспитывала в бедности, но строгости. Папа нас оставил в младенчестве.
С первого взгляда ясно, что иначе воспитывать она не умела.
Историю своей интересной жизни Иван Иванович рассказывал мне не по
порядку. Теперь же, когда его нет среди нас, я разложил его воспоминания в
хронологическом порядке. И мне открылись некоторые любопытные
закономерности.
1917 год Иван Иванович встретил гимназистом последнего класса. Он был
хорошим учеником, но не блестящим, и потому его любили учителя. В классе он
ни с кем не дружил, потому что друзей ему подбирала мама, а ему хотелось
дружить с другими. Самое яркое воспоминание того года — получение премии за
перевод Овидия.
На демонстрации Иван не ходил, потому что мама велела ему получить
достойный аттестат зрелости, полагая, что он пригодится при любой власти. К
тому же Иван Иванович всегда боялся толпы. Он был невелик ростом, худ и
очкаст. Таких бьют первыми при любом народном возмущении.
В 1918 году Иван Иванович поступил на службу. Аттестат не понадобился.
Он был делопроизводителем в Москульттеапросвете, но ездить на работу было
далеко. Они с мамой жили на Сретенке, а учреждение располагалось на
Разгуляе. Так что когда Иван Иванович увидел объявление о том, что
делопроизводители требуются в Госзерне, что помещалось напротив клиники
Склифосовского, он перешел туда.
Впервые его исполнительские способности проявились именно там.
То есть способности были и ранее. Иван Иванович был аккуратен, вежлив и
тих. Он никогда не выступал на собраниях и чурался общественной
деятельности. У него была одна всем известная слабость. Смысл жизни для
Ивана Ивановича заключался в получении премий. Обычно он работал от сих до
сих. Правда, добросовестно. Но если он узнавал, что за такое-то задание
положена премия, он мгновенно перевоплощался. Он готов был просиживать на
службе ночами, он мог своротить Гималайские горы, совершенно независимо от
размера этой премии. Само слово "премия" вызывало в нем внутренний ажиотаж,
подобно тому как словом "щука" можно свести с ума заядлого рыболова, а
запахом водки — алкоголика.
В период нехватки продовольствия произошел первый случай из длинной
череды подобных, который обратил на исполнителя внимание руководства.
— Если кто-нибудь из вас, архаровцы, придумает, как отыскать эшелон с
пшеницей, что затерялся на пути между Белгородом и Москвой,-- сказал
начальник подотдела Шириков, заходя в большую гулкую комнату, где сидели
тридцать сотрудников подотдела,--он получит премию.
— Я найду,-- сказал тихий Иванов, приподнимая худой зад над стулом. --
Только мне надо выписать мандат.
В комнате засмеялись, а начальник подотдела — товарищ Шириков,
однорукий матрос с "Ретвизана", сказал:
— Зайди ко мне.
Иванов под хихиканье коллег прошел за перегородку, где проницательный
Шириков сказал:
— Если не шутишь, бери мандат, и чтобы через два дня зерно было в
Москве. Не доставишь, пойдешь под ревтрибунал. Охрану дать?
— Ни в коем случае,-- испугался Иванов. Он не выносил вида винтовок.
Вечером второго дня осунувшийся Иванов, в пальто без правого ру-кава, с
кровавой ссадиной через щеку, вошел в кабинетик товарища Ширикова, который,
за неимением другого угла, там и ночевал.
— Состав на Брянском вокзале,-- сказал он и упал в обморок.
Шириков отпоил Ивана Ивановича горячим чаем. Потом взял трубку и
позвонил, на Брянский вокзал. Иванов не врал. Состав стоял там.
Может быть, Иванов и рассказал Ширикову, как он совершил такой
революционный подвиг, но мне Иван Иванович о подробностях не рассказывал.
Известно лишь, что Шириков предложил Иванову наградить его почетным оружием,
но тот сказал, что хотел бы получить положенную премию. На следующее утро
Иванов сложил в дерматиновую сумку два фунта воблы, фунт муки и полфунта
леденцов. Остальные сотрудники подотдела готовы были растоптать его от
зависти.
С тех пор так и пошло. Если надо было сделать невыполнимую работу,
Шириков приходил в комнату и говорил Ивану Ивановичу, что тот по выполнении
ее получит премию. И тот выполнял любую работу.
Одна недоброжелательница прозвала его даже Василисой Премудрой. Но
прозвище не привилось, потому что было длинным. Тем более, она сама его
быстро забыла, потому что Иван Иванович, теперь уже замначальника подотдела,
сделал ей предложение и она переехала к нему на Сретенку. Они прожили два
года, но потом Соня, как звали жену Иванова, не выдержала притеснений его
мамы, которые были тем более невыносимы, что приходилось жить в одной
комнате в коммунальной квартире, и уехала от него, хотя развода не взяла.
В 1924 году Госзерно реорганизовали, Ширикова кинули на укрепление
коммунального треста, и тот, уходя, взял с собой Ивана Ивановича.
Так прошло несколько лет. Иван Иванович ничем особенным не отличался,
хотя и совершил несколько небольших подвигов, оцененных премиями. Года через
два умерла мама, полагавшая, что сына недооценивают. Жена Соня вернулась к
Ивану Ивановичу, и у них родилась дочь. Жизнь налаживалась.
Иван Иванович показывал мне фотографии того времени. Он, еще молодой,
но строгий, стоит рядом с женой Соней, которая держит на коленях девочку,
очень похожую на Ивана Ивановича в детстве.
Ивану Ивановичу запомнилась от тех лет премия в виде наручных часов в
стальном корпусе и секундной стрелкой, которые он получил за то, что
разработал и провел в жизнь идею товарища Ширикова о создании цепи
современных бань в подотчетном районе. Задача была сложная, достойных
помещений не хватало, а народу надо было мыться. Шириков обратился к Ивану
Ивановичу и сказал:
— Будет премия.
Иван Иванович думал три дня. Он ходил по Москве, рассматривал дома и
строения. Наконец, удовлетворенный, вернулся за свой небольшой стол и
написал, а затем подал по начальству докладную записку о размещении бань в
некоторых церквах. Там толстые стены и даже встречаются подвалы, где можно
разместить котлы.
Шириков несколько смутился, опасаясь, не слишком ли радикально решение
Иванова. И премию выдать воздержался, пока не провентилирует вопрос в
Моссовете.
Иванов был обижен. Он привык уже, что если премию обещали, премию
должны дать. Так и сказал жене. Жена Соня возразила, что лучше раз прожить
без премии, чем принимать такое решение. Иванов ничего не ответил жене, но
той же ночью написал письмо в ОГПУ, где разъяснил свои разногласия и честно
поведал об обещанной премии. Шириков больше на работу не пришел, но Иванову
его место не отдали, как беспартийному. Впрочем, Иванов на место и не
претендовал, так как был идеальным исполнителем, а не организатором.
Новый начальник подтвердил, что премия Иванову положена, однако после
того, как тот лично проведет операцию по передаче церквей под бани. Иванов
честно провел эту операцию и был премирован часами с секундной стрелкой,
которые носил до старости.
Умение с выдумкой исполнять принесло Ивану Ивановичу еще одну премию в
размере месячного оклада в середине тридцатых годов, когда в коммунальном
тресте был обнаружен правотроцкистский заговор на немецкие деньги. Сверху
спустили разнарядку, в которой было сказано, что в тресте есть восемнадцать
участников заговора, во главе которых стоит Семенов. Но более ничего не
уточнили.
Начальник был растерян и призвал Иванова.
Иванов прочел письмо из ОГПУ и спросил: а может ли он рассчитывать на
премию, если удачно выполнит поручение? Получив соответствующее обещание, он
взял список сотрудников, в котором было семнадцать Семеновых и двадцать одна
Семенова. Из них он и составил список участников правотроцкистского заговора
на немецкие деньги. Начальник колебался, потому что от него требовалось лишь
восемнадцать заговорщиков, а если отыскать тридцать восемь, то не останется
кандидатов для следующих заговоров.
Тогда Иванов, почувствовав, что рискует остаться без премии, переслал
второй экземпляр списка в ОГПУ. На следующий день начальник не пришел на
работу, а Иванов получил премию в размере месячного оклада.
Его жена Соня выразила сомнение, правильно ли Иванов ведет себя. Тот
даже не рассердился.
— Я же получил премию, — сказал он.-- Зря премии не дают. Мама была
бы рада.
На этот раз жена Соня навсегда уехала от мужа, взяв с собой дочку. Она
поселилась у родственников под Запорожьем.
Иванов посылал алименты на воспитание дочери, а когда получал премию,
— присылал больше. Когда Соня получала денег больше, чем рассчитывала, она
долго плакала.
Последний раз Иван Иванович прислал дополнительные тридцать рублей в
1947 году, в день восемнадцатилетия дочери.
В то время он уже работал в Академии наук, но не ученым, а исполнителем
в Президиуме. Тогда случился казус: к нам в страну приехала
высокопоставленная делегация из недружественной страны, чтобы ознакомиться
со Сталинским планом преобразования природы. Для делегации был выделен
специальный участок, где должны были колоситься поля, огражденные буйными
лесными посадками. Однако за день до отъезда делегации стало известно, что
посадки, созданные на принципах внутривидового сотрудничества и
взаимопомощи, завяли, а поля, засеянные ржаной пшеницей, перерожденной из
яровой, — пусты. Ни остановить делегацию на правительственном уровне, ни
пустить ее в сторону, не удалось. Тогда тот академик, который придумал
дружбу между деревьями, отыскал Ивана Ивановича и обещал ему премию.
Иван Иванович, как он мне признался, взял географическую карту того
района и выяснил, что выше его находится большая плотина. По согласованию с
академиком и другими лицами он предложил выход. Он сам отправился на ту
плотину и в нужный момент открыл все ее створы. Река, разлившаяся по полям и
лесным полосам, нечаянно утопила иностранную делегацию, а также несколько
деревень. Были принесены соответствующие извинения за стихийное бедствие.
Больше подобные делегации не ездили. Иван Иванович получил свою премию,
но был строго наказан за самоуправство и три года провел в лагерях строгого
режима. Денег оттуда он семье не посылал, потому что дочь уже достигла
совершеннолетия, и никто не ждал от отца вестей.
В то же время он четырежды получал в лагере премии. В первый раз за то,
что исполнил поручение начальника лагеря экономить ватники заключенных,
которые за пятилетку изнашивали ценную одежду до дыр. Он предложил
совместить борьбу за экономию ватников с экономией питания. Двойная экономия
привела вскоре к тому, что ватники стали освобождаться от содержимого вдвое
быстрей, а из сэкономленных продуктов удалось выделить премию Иванову в виде
пирожка с повидлом.
Иванов был освобожден досрочно. Он не изменился, лишь облысел. Обиды ни
на кого не таил, так как все премии, которые ему были обещаны, как до
ареста, так и во время пребывания в лагере, он получил.
Я пропускаю здесь несколько лет плодотворной работы Ивана Ивановича. Но
надо сказать, что за эти годы он получил более двадцати премий и репутация
его настолько укрепилась, что его стали использовать в самых различных
областях хозяйства.
Однажды судьба свела его с бывшей женой Соней.
Проблема, стоявшая перед проектировщиками большого комбината в
Запорожской области, заключалась в том, что комбинату требовалось много
воды, а воды было мало. Пригласили Иванова. Обещали премию.
Иван Иванович решил, что посетит во время этой командировки свою семью.
Семья встретила его прохладно. Дочь была замужем и отца не узнала. А Соня
узнала, но не обрадовалась.
Чтобы не тратиться на гостиницу, в которой были номера лишь по три
рубля, тогда как командировочные Ивана Ивановича предусматривали оплату в
размере полутора рублей, Иванов решил переночевать в домике у Сони. Ему
постелили у окна на диване.
Утром Иван Иванович проснулся от звона цепи. Его жена набирала воду из
колодца. Он встал, подошел к колодцу и увидел, что до воды метров десять.
Попрощавшись с Соней, Иван Иванович отправился в Запорожье и узнал у
специалистов, что в том районе есть большая подводная линза, из которой и
черпают воду местные жители. Иван Иванович обрадовался, вернулся в Москву и
там сообщил, что воду для комбината можно найти, если выкопать возле него
колодцы глубиной в пятьдесят метров и качать воду прямо из линзы.
Некоторые специалисты подняли шум, уверяя, что этим будет ликвидировано
местное сельское хозяйство. Однако они не знали, как суров становится Иван
Иванович, когда дело идет о заслуженной премии. Он смог пробиться к
министру, и комбинат получил воду, а Иванов премию. Четыре близлежащих
района области были выселены, так как невозможно возить воду в цистернах для
ста пятидесяти тысяч семей:
Когда в другом министерстве, которое прознало о способностях Ивана
Ивановича, решено было повернуть на юг северные реки и таким образом
насытить влагой поля юга, исполнителем пригласили Иванова.
Иванов уже стал пожилым человеком. Он получил отдельную однокомнатную
квартиру, где повесил фотографию мамы и почетные грамоты, но жениться снова
не стал.
Ученые и любители старины сильно возражали и рвались в кабинет к
министру, чтобы объяснить, почему нельзя губить север ради спасения юга.
Иван Иванович добился в министерстве, чтобы другим ученым, которые будут
доказывать обратное, тоже дали премии. Другие ученые, узнав о премиях, стали
доказывать общественности, что опасения первых ученых напрасны. Тем
временем, пока никто не мог разобраться в споре, Иванов дал сигнал
бульдозерам и экскаваторам двинуться на север, где они срочно прокопали
каналы.
Эта борьба, закончившаяся победой Ивана Ивановича, заняла три года. Но
для Иванова не прошла бесследно. Он получил премию в размере ста двадцати
рублей. И смог купить красивый импортный торшер.
Еще пятьдесят рублей премии он получил за то, что ему удалось
уничтожить озеро Байкал. А потом шестьдесят пять — за ликвидацию Аральского
моря.
Газеты и журналы метали громы и молнии в министров и академиков,
полагая, что это они уничтожают природу и культурные ценности. Что из-за их
легкомысленных, корыстных и даже преступных действий нашим детям нечего
будет есть и нечем дышать. Но никто не метал молний в Ивана Ивановича,
потому что он был совершенно незаметен. И никто так и не догадался, что
именно его страсть к получению небольших, честно заработанных премий, и есть
главная причина упадка нашей цивилизации.
На рубеже девяностых годов Иван Иванович, согбенный возрастом, собрался
уйти на пенсию. Но тут его вызвал к себе сам Петрищев.
— Иван Иванович,-- сказал Петрищев.-- Как ты знаешь, народ у нас за
последние годы очень разболтался. Все труднее строить новые заводы, так
нужные нашему министерству для выполнения плана. Мы, конечно, не возражаем с
тобой против охраны окружающей среды.
— Нет, не возражаем,--сказал Иванов.
Петрищев налил в стакан воды из графина, подошел к подоконнику и лично
полил стоявшие в горшках цветы.
— Боюсь, что златогорский комбинат нам не дадут пустить. И тогда мы не
реализуем ассигнования.
— Плохо,-- сказал Иванов.
— Мне хотелось бы дать тебе премию, Иванов,-- сказал Петрищев.-- И
немалую. Рублей в сто. Как ты на это смотришь?
— А чем они мотивируют?
— Ах, не говори. Типичные демагоги. Говорят, что дым этого комбината
уничтожит воздух над европейской частью территории нашей страны. А это --
преувеличение.
— А премия когда будет? — спросил Иванов.
— Сразу, как только задымят трубы комбината.
Удивительная сила духа и упорство крылись в этом немощном на вид
старичке. Не прошло и шести месяцев, как, несмотря на протесты
общественности, на три специальных постановления правительства и даже
резолюцию ООН, златогорский комбинат дал первый дым.
Вскоре половина человечества была вынуждена перейти в газоубежища.
Премию Иван Иванович получил вместе с противогазом.
Он отложил ее на черный день и переселился в газоубежище.
Там мы с ним и познакомились.
Длинными вечерами Иван Иванович дребезжащим голосом рассказывал мне о
своей жизни, и постепенно я стал понимать, какую громадную, неоцененную роль
он сыграл в жизни нашего государства. Я сказал ему об этом, и Иван Иванович
удовлетворенно кивнул. А на следующей неделе, когда из-за кислотных дождей
никто не мог выйти из газоубежища, мы с ним занялись подсчетами. Оказалось,
что за свою жизнь Иван Иванович получил в общей сложности сто сорок две
премии общей суммой в восемь тысяч тридцать два рубля. Это помимо зарплаты.
Затем мы с ним стали подсчитывать, во сколько его деятельность
обошлась стране. Без ложной скромности Иванов согласился на мои
неполные выводы: восемнадцать триллионов с хвостиком. И каждый новый день,
сколько бы их ни осталось до конца света, стоил не меньше шестнадцати
миллиардов.
— Что ж, внушительно,-- сказал старенький Иванов. Впрочем, эти цифры
на него не произвели большого впечатления, потому что были абстрактны. Я
сужу об этом, потому что за последующие дни он ни разу не вспомнил о них,
зато как-то утром растолкал меня, чуть не свалил с раскладушки.
— Послушайте,--шептал он.-- Мы ошиблись. Я забыл о трех премиях. Общая
сумма --восемь тысяч триста тридцать шесть рублей.
Вот так-то!
Вчера Иван Иванович покинул нас.
В полдень в газоубежище вошли три человека в галстуках и противогазах.
Они долго шептались с Иваном Ивановичем. Наконец, один из них внятно
произнес:
— Премию вам гарантирую.
Иван Иванович подмигнул мне и ушел вместе с ними, натягивая противогаз.
Уже третий день я жду конца све...
СОДЕРЖАНИЕ
ОТ АВТОРА. История в апокрифах ....... 3
Рассказы
Столпотворение......................................... 7
Звенящий кирпич...................................... 10
Апология.................................................... 15
Дискуссия о звездах.................................. 19
Встреча под Ровно...................................... 31
Старенький Иванов .............................. 39
