Кир Булычев. Чужая память
страница №3
...о было в степи. Поезд стоял на насыпи...Нет, не помню.
- И еще там была девочка, маленькая девочка. Когда мать побежала, она
подхватила эту девочку, потому что та не могла быстро бежать. А ты злился
на мать и кричал ей: "Брось!"
- Не кричал я этого!
- Кричал, кричал. Как была одета мать?
- Не помню. Понимаешь, это трудно вспомнить через сорок с лишним лет.
- А я помню. Понимаешь, помню. Почему?
- Почему? - повторил вопрос Ржевский.
- Да потому, что я - это не ты. Потому, что я знаю: эти воспоминания
моими никогда не были! Я могу в них копаться, я могу в них смотреть. Мать
была тогда в голубом сарафане и сандалетах. Тебе кажется, что ты забыл. А
ты не забыл! Просто вспомнить это могу только я, потому что я хочу
вспомнить. Ты думаешь, это единственное различие между нами?
- Я забыл и другое? - Ржевский пытался улыбнуться.
- Ты забыл многое - я еще не знаю всего...
- Вместо того, чтобы искать точки сближения, ты стараешься от меня
удалиться.
- А ты подумал о том, что я - единственный человек на земле, у которого
не было детства? Я помню, как мальчиком иду с матерью по лугу, и в то же
время знаю, что никогда не ходил с матерью по лугу, - это ты ходил, ты
украл у меня детство, ты понимаешь, ты обокрал меня и теперь сидишь вот
здесь довольный собой - у тебя есть духовный преемник, замечательный сын,
хорош собой и во всем похож на человека.
- Ты и есть человек. Самый обыкновенный человек.
- Врешь! Я не человек и не буду им, потому что у меня нет своей жизни.
Я - твоя плохая копия, я вынужден вести твои дела, за тебя выяснять
отношения с Эльзой, которая боится, как бы я не запомнил из прошлого
больше, чем ты. Ты этого не понимаешь и еще не боишься, а она уже
испугалась. Видно, инстинкт самосохранения развит у нее сильнее, чем
у-тебя.
- Чего ей бояться? - Ржевский поднялся, налил себе кипятку из термоса,
принесенного Леночкой. - Хочешь еще кофе, сын?
- Замолчи, Ржевский! Сына надо вырастить, вставать к нему по ночам и
вытирать ему сопли. Ты создавал не сына, а самого себя. Сын - это
продолжение, а ты стремился к повторению. Если тебя тяготила бездетность,
почему ты не удочерил Катеньку? У вас с Лизой были бы и другие дети... Или
Эльза была права, когда вы катались на речном трамвайчике и она уверяла,
что Лизочка тебе не пара?
- Какой еще трамвайчик?
- Ты меня наградил этой памятью, а теперь недоволен? Ты разве не знал,
на что шел? Тебя не научили шимпанзе? Или ты хотел, чтобы я унаследовал
только твою страсть к науке?
Ржевский взял себя в руки.
- В чем-то ты, наверное, прав... Но и мне нелегко. У меня такое
чувство, будто я прозрачен, будто в меня можно заглянуть и увидеть то,
чего я сам не хочу видеть.
- Я не хочу никуда заглядывать. Мне это не дает спокойно жить. Тебе
хотелось бы, чтобы я опроверг эффект Гордона и всерьез занялся
математикой? А я думаю о Лизе.
- Я думал, что после окончания работы комиссии ты переедешь ко мне. Я
живу один, две комнаты, мы бы друг другу не мешали.
- А теперь уже сомневаешься. И ты прав. Нельзя жить вместе с самим
собой. Дай нам разойтись... подальше. Я не могу чувствовать себя твоим
сыном, потому что я старше тебя. Дав мне свою память, ты позволил мне
судить тебя.
- Мы еще вернемся к этому разговору. - Ржевский сказал это сухо, словно
отпуская провинившегося сотрудника, и, когда Иван хмыкнул, узнав эту
интонацию, он вдруг стукнул кулаком по столу. - Иди ты к черту!
Иван расхохотался, вытянул ноги, развалился в кресле, и Алевич, который
сунулся в кабинет, потому что надо было решать с Ржевским хозяйственные
дела, замер на пороге, не входил. Подопытный молодой человек вел себя уж
слишком нахально. Сергей Андреевич никому этого не позволял.
29
Ниночка сидела у Ивана, он гонял ее по химии - зима на исходе, пора
думать о том, как поступать в институт. Потом обнаружилось, что у Ивана
кончились сигареты, и Ниночка сказала, что сбегает. Иван поднялся.
- Мне тоже не мешает подышать свежим воздухом.
Мороз на улице был сухой, несильный, снег скрипел под ногами звонко и
даже весело.
- Мы так и не собрались на лыжах, - сказал Иван. - Зима уже на исходе,
а мы с тобой...
- Я принесу лыжи из дома, - сказала Ниночка. - Они лет десять стоят у
нас без движения.
Бараки уже снесли. Но отсутствие их не так чувствовалось зимой, когда
деревья прозрачны и дыры, оставшиеся от бывших строений, не так видны.
- Ты знаешь, что он здесь когда-то жил? - спросил Иван.
- Да, очень давно.
- В третьем бараке от угла. Жаль, что я не успел туда сходить.
- Почему? Ты же борешься с Ржевским. Даже до смешного.
- Мне не все ясно. И я начинаю терзаться.
- Ой, и простой же ты человек, - сказала Ниночка. - Ясности тебе
подавай. Даже я уже догадалась, что без ясности иногда проще. Ведь это
замечательно, что еще остались какие-то тайны. Раньше вот ты был тайной, а
теперь ты...
- Кто я теперь?
- Сотрудник института.
- Со мной нельзя дружить, - сказал Иван, усмехнувшись. - Я потенциально
опасен. Все неизвестное опасно. А вдруг у меня завтра кончится завод?
- А вот и неправда. Не кончится, - сказала Нина. - Целая комиссия тебя
на той неделе разбирала по косточкам.
Ниночка разбежалась и поехала по ледяной дорожке, раскатанной на
тротуаре. Иван, мгновение поколебавшись, за ней. Он часто колебался,
прежде чем сделать что-нибудь, вполне соответствующее его двадцатилетнему
телу. Будто Ржевский, сидевший в нем, стеснялся кататься по ледяным
дорожкам или прыгать через лужи и немолодыми костями и мышцами соизмерял
препятствия.
Они зашли в магазин у автобусной остановки. Иван купил блок сигарет.
Ему не хватало тридцати копеек, и Ниночка дала их.
По договоренности с академией с первого числа Ивана зачислили в
институт на ставку лаборанта - не сидеть же здоровому молодому парню в
подопытных кроликах. Конечно, он мог бы и руководить лабораторией. Но и
Ржевский, и сам Иван понимали, что рассчитывать на такую милость академии
не приходится. Пока что Иван оставался экспериментальным существом и даже
в поведении мудрых членов последней комиссии Иван отметил некоторую
робость и настороженность. Но он уже привыкал на это не обижаться.
- Рассказывай дальше, - сказала Ниночка, когда они вышли из магазина и
повернули к институту.
- Эльза их познакомила. Сергей жил в общежитии, а Лиза - в одной
комнате с матерью, братом и, главное, с Катей. Катя - ее дочка от того
актера. У актера была семья, он к той семье вернулся.
- А сколько было девочке?
- Кате? По-моему, годика три, совсем маленькая. Лиза и Сергей полюбили
друг друга.
Ниночка вдруг начала ревновать Ивана к той далекой Лизе, что было
бессмысленно, но ведь Иван помнил, как ее целовал. И, может, даже лучше бы
он и не рассказывал об этой Лизе, но останавливать его нельзя...
- А потом... Пока Лиза была бедной и легкомысленной подругой, твоя мама
ее опекала и обожала. Ах, эти исповеди на Эльзиной кухне!
- Стой! - сказала Ниночка мрачно. - Этого вы с Ржевским помнить не
можете...
- Нам... То есть ему рассказывали. И у моей памяти перед памятью
Ржевского есть преимущество - я всегда могу спохватиться и сказать себе:
это не моя любовь! Это не моя боль! Ты, отец, ошибаешься, потому что
участвовал. Я вижу больше, потому что наблюдаю. И сужу.
Иван разбежался, первым прокатился по ледяной дорожке, развернулся,
протянул руки Ниночке, но она не стала кататься и обежала дорожку сбоку.
- Рассказывай, - сказала она, - что дальше было. И оставайся на почве
фактов, как говорил комиссар Мегрэ.
- Они с Лизой сняли комнату в одном из этих бараков, купили топчан,
сколотили кроватку для Кати и стали жить. Они любили друг друга... А потом
в воспоминаниях начинаются сбои.
- Почему?
- Я думаю, что наш дорогой Сергей Андреевич пере оценил свои силы и
свою любовь, но признаться в этом не может даже себе.
- Он ее разлюбил?
- Все сложнее. Во-первых, разрушился союз друзей...
- Почему?
- Представь себя на месте мамы. У тебя есть младшая подруга, непутевая
и еще с ребенком на руках, рядом - талантливый Ржевский и обыкновенный
Виктор... И вдруг оказывается, что Ржевский серьезно намерен жить с Лизой,
жениться на ней... И тогда твоя мама, прости, возненавидев Лизу, отвергла
от своего сердца эту предательницу...
- Неправда!
- Я на днях разговаривал с твоей матерью. Она хотела узнать, не забыл
ли я одного разговора о Лизе.
- Она надеялась, что ты забыл?
- А я запомнил. Лучше Ржевского.
Они вошли в институт, в коридоре встретили Гурину, которая вела за руку
шимпанзе Льва, и тот сморщил рожу, узнав Ивана.
В лаборатории Ниночка осталась во внешней комнате. Иван, чувствуя
неловкость, что наговорил лишнего, прошел к себе.
Но через пять минут Ниночка ворвалась к нему.
- Почему ты не рассказал, чем все кончилось? Жалеешь меня?
- Нет.
- Рассказывай.
- Ладно. Подошло время поступать в аспирантуру. Они с Лизой прожили к
тому времени больше полугода. Ржевский стоял в очереди за молоком для
Катеньки и работал ночами, когда ребенок засыпал. Лиза готовила еду,
стирала белье и была счастлива, совершенно не видя, что Ржевский
смертельно устал - последний курс, диплом, а он - мальчишка, на которого
свалились заботы о семье.
Ниночка кивнула. Достала из пачки сигарету, хотела закурить, но Иван
отобрал у нее сигарету.
- В общем, Ржевский устал. Ему уже не нравился суп, который Лиза
готовила без мяса, потому что на мясо не было денег. Она сама работала
через день на фабрике - без этого не прожить, а каждый второй день
Ржевский оставался с девочкой, и ничего нельзя было поделать - тогда в
детский сад устроиться было очень трудно, начало пятидесятых годов.
Ржевскому страшно хотелось остаться одному - без Лизы, без Кати, без
людей. Он чувствовал себя пещерным человеком, у которого жизнь кончилась,
не начавшись. И он уже никогда не будет ученым. Он был раздражен и
несправедлив к Лизе.
- Я могу его понять, - сказала Ниночка. - Лиза тоже должна была
понимать, на что она его обрекла.
- Ни черта ты не понимаешь, - сказал Иван. - Что могла Лиза сделать?
Она старалась, чтобы Катя не плакала, когда папа Сережа работает. И
надеялась - Сережа поступит в аспирантуру, им дадут квартиру в институте,
все образуется. Как-то он встретился с твоей мамой и не сказал об этом
Лизе. Эльза обволакивала его сочувствием. Она его понимала!
- Можно без комментариев? - попросила Ниночка.
- Можно. Потом в один прекрасный день твой дорогой Ржевский сообщил
Лизе, что они с Катей погубили ему жизнь.
- Просто так, на пустом месте?
- Нет, ему сказали, что его моральный облик - связь с Лизой - закрывает
ему путь в аспирантуру. В те времена к этому относились строго. А она не
была разведена с тем актером.
- Кто сказал ему про аспирантуру? Он сам догадался?
- Неважно.
- Важно. Моя мама, да?
Ниночка уже верила в это и потому стала агрессивной и готова была
защищать Эльзу.
- Нет, - ответил Иван, не глядя ей в глаза.
Он не думал об этом раньше, а тут сразу вспомнил. Об этом сказала не
Эльза. Виктор тогда стажировался в институте, всех знал и был не то в
месткоме, не то ведал кассой взаимопомощи. Они курили в коридоре у окна, а
Виктор смотрел грустно и рассуждал: "В дирекции недовольны. Наверняка
отдадут место Кругликову. Я слышал краем уха. Старичок, надо выбирать. Или
любовь, или долг перед наукой. Сам понимаешь..." Иван забыл об этом
разговоре. Виктор мог рассуждать сколько угодно, если бы Ржевский сам для
себя не готовился к расставанию.
- А чем кончилось? - спросила Ниночка.
- Лиза ушла от него. И уехала из Москвы.
- И он ее не нашел? Или не искал?
- Сначала он почувствовал облегчение. А через некоторое время
затосковал. Пошел к Лизиной матери. Но та отказалась помочь. Эльза сказала
ему, правда, она ошиблась, что Лиза вернулась к тому актеру.
- Ошиблась? Или нарочно?
- Не знаю. Через несколько лет он узнал, что Лиза уехала в Вологду. А
там попала под поезд или как-то еще умерла.
- Она бросилась под поезд. Как Анна Каренина! Он ее убил!
- Может, случайность. С тех пор Ржевский уверен, что виноват в ее
смерти.
- Виноват, - подтвердила Ниночка. - И мама в этом убеждена.
- Главное, что он виноват для самого себя. А когда он планировал меня,
то, разумеется, не учел, что я буду помнить все о Лизе. Не только о генах
и мутациях, но и о Лизе.
- А что стало с девочкой... с Катей?
- Милая, прошло много лет. Она сейчас старше нас с тобой. Живет,
наверное, в Вологде, нарожала детей...
- Не хотела бы я быть на месте Ржевского.
- Прости, что я тебе все это рассказал.
- Кому-то надо было рассказать. Ты же ревнуешь к отцу.
- Ревную?
- Конечно. Тебе кажется, что он у тебя отнял и любовь. Он ее целовал, а
ты об этом помнишь, как будто подглядывал. Это ужасно!
- Эдипов комплекс, Фрейд в квадрате. Не усложняй.
- Куда уж там... - Ниночка положила ладонь на руку Ивана, и тот накрыл
ее другой рукой.
Ниночка замерла, как будто была птенцом, которого всего Иван накрыл
ладонью.
- А я? - сказала она не сразу. - Меня ведь там не было. Я только
сегодня.
- Тебя я ни с кем не делю, - согласился Иван.
- Ты думаешь о другом?
- Нет, что ты...
Ниночка вырвала ладонь, вскочила, отбежала к двери.
- Мне тебя жалко! - крикнула она от двери. - До слез.
- Извини, - сказал Иван. - Я думал о другом.
- Знаю, знаю, знаю!
Ниночка хлопнула дверью. Тут же открыла ее вновь и заявила:
- Когда сам влюбишься, тогда поймешь.
- Но трудно рассчитывать на взаимность, - улыбнулся Иван. - При
такой-то биографии. У меня даже паспорта нет.
- Дурак!
На этот раз Ниночка так хлопнула дверью, что зазвенели склянки в белом
шкафчике у окна.
30
В конце февраля вдруг совсем потеплело. Ивану было жалко, что снег
съеживается, темнеет. Теплая зима неопрятна. И обидно, если это твоя
первая зима.
Иван не собирался в Исторический музей. Он был в ГУМе, купил венгерские
ботинки и галстук. Пробелы в гардеробе были катастрофическими, у отца
брать вещи не хотелось, да и небогат был Сергей по этой части.
Иван обнаружил тут некоторое кокетство великого человека, который
натягивает перед зеркалом потертый пиджак, чтобы все видели, насколько он
выше подобных вещей. Отец, конечно, не отдавал себе отчета в кокетстве -
только со стороны было видно. Со стороны и изнутри.
Низкие облака тащились над Красной площадью, задевая за звезду Спасской
башни. Собирался снег. Или дождь. Исторический музей казался неприступным
замком. Иван решил, что он закрыт. Но перед тяжелой старой дверью стояли
скучные экскурсанты. У них был вид людей, которые уже раскаивались в том,
что соблазнились культурой, когда другие заботятся о материальном
благополучии.
Иван купил билет. Он даже вспомнил запах этого музея. Запах громадного
замка, наполненного старыми вещами. К нему надо привыкнуть, не замечать
его, забыть и вспомнить снова через много лет. Когда он первый раз пришел
туда? Ему было лет пятнадцать, в коробке у бабушки оказалась античная
монета, будто оплавленная и покрытая патиной, невероятно древняя и
невероятно ценная. Он тогда вошел с проезда у кремлевской стены в
служебный вход, позвонил снизу в отдел нумизматики, кажется, номер 19. Он
держал монету в кулаке. Прибежала девушка, оказалось, ее зовут Галей.
Почему-то потом они сидели в комнате на втором этаже, которой можно было
достигнуть, лишь пройдя путаными узкими коридорами. Стены комнаты были
заставлены стеллажами с книгами. Другая женщина, постарше, вынесла толстый
каталог в темном кожаном переплете. Он даже запомнил, как она сказала:
"Варварское подражание". Ему эти слова показались смешными.
Иван покачал головой, словно хотел вылить воду из уха. Он никогда
раньше не бывал в Историческом музее и не знал, как пахнет замок, полный
старинных вещей.
Иван стоял в зале каменного века. На большой картине первобытные
охотники добивали мамонта. Под стеклом лежали рядком наконечники стрел,
оббитые ловко и точно, чуть зазубренные по краям.
Это было приятное узнавание. Кое-что изменилось. Но не так много, чтобы
удивить. Впрочем, мало что изменяется в первобытно-общинном строе.
Надо было зайти в следующий зал. Но там, как назло, половина помещения
была отрезана веревочкой, на которой, чтобы посетители не налетели на нее,
были развешаны зеленые бумажки, словно для волков-дальтоников. На полу
стояло несколько греческих ваз. Рядом сидел Пашка Дубов с кипой ведомостей
на коленях. Пашка сильно постарел, раздался, по в общем изменился мало.
Иван сказал:
- Пашка!
И тут же спохватился. Он же не знаком с Пашкой.
Иван отвернулся к витрине, уставился в разноцветную карту греческих
поселений Причерноморья. В стекле отразилось удивленное лицо Дубова -
усики и острый носик. Хотя тогда усики еще только пробивались. Дубов
говорил, что настоящий археолог не должен бриться - это экономия усилий и
времени. Усики у него уже пробивались, а бороды еще не было. Они сидели на
берегу Волхова, недалеко от моста. Был прохладный серебряный летний вечер.
Давно ушедшее солнце умудрилось еще подсвечивать купола Софии. Сергей
тогда сказал Пашке, что таких вот, как он, и бросали с моста в Волхов,
устанавливая торжество новгородской демократии. Пашке хотелось скорее
отрастить усы и бороду, потому что он был смертельно влюблен в аспирантку
Нильскую. Разница между ними была необъятная - минимум шесть лет. К тому
же Нильская сохла по Коле Ванину, который был талантлив, как Шлиман. Потом
пришел сам Коля Ванин и сказал, что береста, которую нашли утром, пустая.
Без надписи. Пашка смотрел на мост и, видно было, хотел сбросить
талантливого соперника в Волхов. А Коля не подозревал об угрожавшей ему
участи и рассказывал, что печать Данилы Матвеевича надо датировать самым
началом пятнадцатого века. Сергей глядел на молодого Шлимана влюбленными
глазами. Он разделял чувства аспирантки Нильской. Коля Ванин разговаривал
со школьниками, приехавшими на каникулы в новгородскую экспедицию, точно
так же, как с академиками. Ему важны были единомышленники и умные люди.
Должность - дело наживное.
Пашка Дубов снова обратился к ведомости. Интересно, он счастлив? Прошло
три десятка лет с тех пор, как они сидели на берегу Волхова. Коля Ванин
теперь член-корр. Грамот, которые в те годы только начали находить,
набралось уже несколько сотен, а пожилой Пашка Дубов, оказывается,
работает в Историческом музее и считает черепки.
Дубов почувствовал взгляд и снова обернулся. Что он видит сейчас?
Просто молодого человека, забредшего сюда в пасмурный день?
Дубов привстал, положил на стул ведомости, улыбнулся криво и несмело,
он всегда так улыбался.
- Простите, - сказал он. - Простите...
- Вы обознались, - ответил Иван. - Хотя я очень похож на Ржевского в
молодости.
И он быстро ушел из зала, почти выбежал из музея, чуть не забыл в
гардеробе ботинки, ему было неловко, что он вел себя, как мальчишка.
Совсем как мальчишка.
31
Вечером он сам зашел к отцу. Без предупреждения.
У отца сидел громоздкий обвисший старик, академик Человеков. Отец
удивился и обрадовался.
- Вот вы какой, - гудел Человеков. - Завидую, завидую отцу вашему.
Молодец вымахал. Что беспокоит?
Они пили чай с вафлями. Два солидных человека, настоящий академик и
будущий академик. Ржевскому неловко было спросить, зачем Иван пришел. Он
делал вид, что Иван здесь днюет и ночует.
- Чай пить будешь? - спросил отец.
- Нет, спасибо. Я на антресоли залезу, хорошо?
- Что тебе понадобилось?
- Книжки, - сказал Иван.
Человеков, видно, решил, что Иван здесь живет, и продолжал разговор, не
стесняясь постороннего. Впрочем, какой он посторонний?
Иван подставил стремянку. Антресоли были широкие, снаружи лежали старые
ботинки, связки журналов. Иван бросал их на пол.
- Осторожнее, - сказал Ржевский. - Внизу люди живут.
- Ассигнования я гарантирую, - гудел Человеков. - Я бы не пришел к вам
с пустыми руками. И лимит на японскую аппаратуру. Ведь нуждаетесь, а?
Книги, заткнутые внутрь, пахли пылью. Когда он их туда положил? Лет
шесть назад, когда был ремонт. Спрятал подальше, чтобы не вспоминать. Иван
вытащил сборник по дендрохронологии в белой бумажной обложке. Срезы
стволов, из которых сложены новгородские мостовые, были прорисованы тонко
и точно.
- В любом случае, - рокотал Человеков, - вы не остановитесь на первом
экземпляре. Не морщитесь. Экземпляр - это не оскорбление. Правда, молодой
человек?
- Нет, - откликнулся Иван. - Я не обижаюсь.
- Вот видите, он разумнее вас, - сказал Человеков. - А денег сейчас вам
больше не дадут. Сначала года три помучают комиссиями.
За плотной стенкой книг по археологии нашелся и ящик. Юношеская
коллекция. Ящик поддался со скрипом. Он был тяжелый. Иван с трудом спустил
его на пол. Сел рядом и вынимал оттуда завернутые в белую бумагу черепки и
кремни. Читал округло написанные данные - где, когда найдено.
Он даже не сразу услышал, как Человеков начал прощаться.
- Так проходит мирская слава, - сказал академик. - У меня внук
собирается в историки. Я отговариваю. Прошлого не существует, пока мы не
устроили настоящее.
Иван поднялся. Человеков прошел в прихожую и долго одевался.
Внимательно разглядывал Ивана, кидал быстрые взгляды на Ржевского, потом
снова на его сына.
Когда наконец натянул пальто, вдруг спросил:
- Молодой человек, а хочется ли вам быть продолжением отца?
- Я еще не знаю, - сказал Иван. - Наверное, не во всем.
- Молодец, - обрадовался академик. - Когда мы сделаем моего, я его
обязательно уговорю заняться чем-нибудь еще.
- Почему? - спросил Ржевский.
- Я пятьдесят лет отдал своей проклятой науке. Я устал. Какое я имею
право навязывать своему сыну перспективу еще пятьдесят лет делать то, что
он мысленно проделал со мной вместе? Не обращайте внимания, я шучу. У меня
тоже бывают сомнения.
Когда академик ушел, Сергей сказал:
- Приходил просить сделать... это. С ним.
- Я понял, - сказал Иван. - Но при виде меня его уверенность
уменьшилась?
- Даже с его влиянием денег ему не достать, - сказал Ржевский. - Что
это ты вспомнил о детских увлечениях?
Иван вертел в пальцах половинку синего стеклянного браслета.
- Помнишь, как ты чуть с обрыва не рухнул? - спросил он.
- Помню. Конечно, помню.
- Я сегодня в Историческом музее был. Знаешь, кого там видел?
- Не имею представления.
- Пашку Дубова.
- Неужели? А что он там делает?
- Работает. Антикой занимается.
- Молодец, - сказал Ржевский. - А я думал, он сбежит. Знаешь, он
страшно комаров боялся.
- Знаю.
- Человеков врет.
- Что? - Иван осторожно завернул обломок браслета в бумагу. Развернул
следующий пакетик. Он еще никогда не ощущал такого сладостного узнавания.
Даже в желудке что-то сжималось от радости, что он сейчас встретится со
старым знакомым. Конечно же, валик от амфоры. Из Крыма.
- Человеков врет, - повторил Ржевский. - Я готов еще пятьдесят, сто лет
заниматься тем же. И ты должен меня понимать лучше любого другого.
- Дубов растолстел, - сказал Иван. - А усики такие же. Сидит в зале,
проверяет что-то по ведомостям.
- Значит, недалеко ушел. Младший без степени, - сказал Ржевский. -
Потом сложи все это обратно.
32
В начале марта сдох шимпанзе Лев. От общего истощения нервной системы,
как туманно выразились ветеринары. В последние недели он отказывался от
пищи, устраивал беспричинные истерики, бросался на решетку, словно хотел
пробиться к своему отцу и растерзать его. Джон огрызался, сердился, но
тоже был подавлен, словно знал, что Льву не жить на свете.
Ржевского эта смерть очень расстроила. И даже не самим фактом -
подопытные животные погибали и раньше. Плохо было, что ни один из медиков
не смог определить причину смерти.
Но потом случилось еще одно непредвиденное осложнение. Когда Лев пал,
Джон обезумел, рвался к мертвому сыну. Тело Льва унесли. Всю ночь Джон не
спал. Гурина не выходила из вивария, но под утро задремала. Джон
умудрился, не разбудив ее, выломать замок и сбежать из института. В
поисках своего сына он добрался чуть ли не до центра Москвы - время было
раннее и машин мало. Но в начале Волгоградского проспекта его сшиб
троллейбус. Насмерть. Водитель даже не успел понять, что случилось, увидел
только, что кто-то попал под колеса. И решил, что сбил человека. Когда
остановил машину и увидел, что это обезьяна, он почувствовал такое
облегчение, что ноги отказали, и он сел прямо на асфальт.
Иван с Ниночкой об этом не знали. Они пошли к Гулинским в гости. Эльза
сказала Ниночке: "Приходи с ним". Та удивилась и не приняла этих слов
всерьез, но с улыбкой передала приглашение Ивану. Он сразу согласился
идти. И сказал:
- Я там давно не был. Несколько лет.
- Это любопытство? Или раскопки самого себя?
- Археология.
- Так я и знала. Пойду скажу матери, что ты придешь. Она сама не
верила. Если не сказать, она не позвонит отцу. Если она не позвонит отцу,
некому будет купить жратву на вечер.
Мать тщательно накрасилась, достала сервиз из шкафа, подаренный к
свадьбе, поредевший, но ценимый. Отец, конечно, запоздал, и гости сначала
выслушали гневную речь в его адрес.
Иван ходил по большой комнате, вглядываясь в вещи, многие так и прожили
в этой давно не ремонтировавшейся квартире все тридцать лет. Несколько лет
назад собрали денег на ремонт, но тут подвернулась горящая путевка в Дом
творчества писателей в Коктебеле. Эльза прожила месяц в самом центре
культурной жизни, а Виктор снимал койку в поселке и после завтрака
волочился в Дом творчества за кисочкой. Иван никак не мог сообразить, что
же его так тянуло сюда? Он прошел на кухню. Потолок стал темнее, клеенка
на столе новая. Сколько раз он сидел на этой кухне за поздними
бесконечными разговорами. И сюда он пришел после ухода Лизы... И Эльза,
потрясенная предательством Лизы, повторяла, что этого и надо было ждать...
Зато перед Сергеем теперь открылась дорога в науку.
Ниночка вбежала в кухню.
- Что ты тут потерял?!
- Прошлое, - сказал Иван. - Но не стоило находить.
Эльза тоже пришла на кухню и стала чистить картошку.
- Простите, - сказала она, - но я не смогла отпроситься. Сейчас все
будет готово. Десять минут. Ниночка, почисть селедку.
Пришел, волоча ноги, бледный и заморенный Виктор.
- Похож, - сказал он Ивану, здороваясь. - Как две капли.
Он поставил на пол сумки. Потом из одной вытащил бутылку водки и
несколько бутылок минеральной воды. И быстро сунул их в холодильник.
- Я тебя просила? - начала Эльза. - Я тебя просила раз в жизни что-то
сделать для дома...
- Погоди, кисочка, - сказал Виктор, - не сердись! Я такое зрелище
сейчас видел, ты не представляешь.
- Масло купил?
- Купил, купил, сейчас достану. Понимаешь, обезьяна под троллейбус
попала. Вы можете себе такое представить?
Он шарил глазами по Ивану, будто рассказывал только ему.
- Какая обезьяна? - испугалась Ниночка. Казалось бы, в городе сотни
обезьян, да и не знала она, что Джон сбежал. - Черная? Большая?
- Я ее уже мертвую видел. Громадная, - сказал Виктор. - На месте, одним
ударом! Это же не чаще, чем драка двух львов на улице Горького, можно
подсчитать вероятность. Из зоопарка, наверное, сбежала.
- Его Джоном звали, - сказала Ниночка. - Это он, правда?
Она взяла Ивана за руку. Тот кивнул.
- Что? - спросил Виктор. - Ваша обезьяна, из института? Ну тем более за
это надо выпить. И срочно. Вечная ей память. Наверное, в валюте за нес
платили?
- Это какая наша? - удивилась Эльза. - Из вивария?
- Да.
- Искусственная или настоящая?
- Настоящая, - сказала Ниночка зло. - Самая настоящая.
- Шимпанзе-самоубийца! - расхохотался Виктор.
Ниночка увела Ивана в комнату.
- Ты расстроен за Ржевского? - тихо спросила она.
- Ему сейчас плохо.
- Но это же случайность.
- Случайность.
За столом царили улыбки и благодушие. Правда, Иван не пил, совсем не
пил, и все согласились, что правильно, молодому человеку лучше не пить.
Виктор быстро захмелел. Последние годы ему достаточно было для этого
двух-трех рюмок, а тут он, пользуясь тем, что внимание Эльзы приковано к
гостю, опрокинул их штук пять. И сразу стал агрессивен.
Ниночка не любила своего отца в таком состоянии - как будто в нем
таился другой человек, совсем не такой деликатный и мягкий, как обычно,
человек злой, завистливый и скрывающий свою зависть за умением резать
правду-матку.
- Мы с отцом твоим, Ваня, - сказал Виктор, - были друзьями. Веришь?
Иван кивнул. Виктор был близок к истине.
- И остались бы, если бы не бабы и не его карьеризм. Он стремился вверх
любой ценой. Ради славы готов был убить. А я... Я не мог наступать на
людей.
Эльза пошла за печеной картошкой, загремела крышкой духовки. Виктор
наклонился к Ивану и сказал:
- Я ему завидовал. Всегда. И был не прав. Теперь я ему не завидую,
понимаешь? Он довел себя до трагедии одиночества. И ты - его расплата.
Иван послушно кивал, как истукан. Щеки его покраснели. Ниночка не
знала, как его увести.
- Ржевский будет беспокоиться, - сказала она.
- Я оставил ему этот телефон, - сказал Иван, не двигаясь. Он
внимательно смотрел на Виктора, будто приглашая его продолжать.
Эльза принесла блюдо с печеной картошкой. Хрусталинки соли блестели на
серой кожуре. Она грохнула блюдом о стол.
Виктор поднялся, подошел к Ивану, наклонившись, обнял его за плечи.
- Ты мне неприятен, - громко сказал он. - Но это не ты, а он,
понимаешь?
- Папа!
- Молчи. Он, может, сам не понимает, он меня ограбил, а через столько
лет опять явился. Тебе Эльзы мало? Тебе Лизетты мало? Ты за мою Ниночку
взялся? Не дам! Не дам, понимаешь? Ничего тебе не дал и не дам!
- Молчи! - закричала Эльза.
Ниночка вскочила.
- Пошли отсюда, Иван!
Эльза плакала. Виктор поплелся за ними в прихожую.
- Ты не понимай меня в прямом смысле, - бормотал он.
К счастью, они быстро поймали такси.
В институте Иван сразу лег. Ему было плохо.
33
Четкий кошмар пришел той ночью к Ивану. Из тех кошмаров, что не
оставляли не освещенными ни одного уголка памяти Сергея Ржевского,
заставляя Ивана знать о нем больше, чем сам Сергей.
Он вошел в комнату в бараке, кипя злостью и обидой, а Лиза, еще ничего
не подозревая, бросилась к нему, обняла длинными тонкими руками мокрый от
дождя пиджак, быстро и тепло поцеловала мягкими податливыми губами, стала
стаскивать пиджак, приговаривая: "Ну, снимай же, ты чего сопротивляешься?
Я сейчас же его проглажу". Потом с пиджаком в руке замерла: "Что-то
случилось? На работе? У тебя неприятности?" Она говорила таким виноватым
голосом, будто неприятности на работе бывали только из-за нее. Он смотрел,
понимая, что она ни в чем не виновата, но все - и ее близорукий взгляд, и
дрогнувшая нижняя губа, и даже движение ее рук, чтобы отвести в сторону
прядь волос, отросших и забранных сзади резинкой, - не вызывало обычного
умиления.
- Я не хочу есть, - сказал он, проходя в комнату из маленькой прихожей
- метр на два, но тут же подался назад - совсем забыл, что Катя болела
третий день, даже не спросил о ней, но это лишь усилило раздражение.
Они стояли в прихожей совсем близко, но не касаясь друг друга. Краем
глаза Сергей видел, что на столе под лампой стоит тарелка, рядом хлеб и
масло.
Так они и стояли в прихожей. И не могли никуда уйти. Иван догадался,
что в этой неподвижности и таится кошмарность сна. И пока разговор не
завершится, они не двинутся из тесной прихожей.
- Расскажи, что случилось?
- Ты мне не сможешь помочь.
- Но я хоть выслушаю. Раньше ты мне все рассказывал.
- Меня не зачисляют в аспирантуру.
- Не может быть!
- Ничего, - сказал Сергей. - Пойду в школу, буду преподавать
биологию...
- Почему не берут? Ты же лучше всех. И твой диплом печатать взяли.
Сережа молчал и думал, что у Лизы скошенный лоб и слишком широкие
скулы.
- Это из-за меня? - прошептала Лиза. - Ну скажи, скажи.
- Я сам во всем виноват. Сам. Понимаешь, только сам. Не надо нам было
встречаться, - сказал он наконец.
А в прихожей - метр на два - тесно и душно, кружится голова, и Иван
знает, что сейчас Лиза задохнется. У Лизы плохое сердце, она совсем
больная, здесь, в тамбуре, ей не хватит воздуха, и она умрет. Тогда все
кончится, его возьмут в аспирантуру, только надо еще потерпеть... и потом
станет легче.
А ему, Ивану, хоть это не его вина и не его боль, необходимо спасти
Лизу, открыть окно, сломать стену, хотя бы распахнуть дверь. И он
просыпается. Тихо. Теперь никто не дежурит по ночам в комнате. И вообще,
почему человек должен жить в институте? Как в виварии. Вот притащили шкаф,
списанный в какой-то лаборатории, белье, лежащее в нем, пропитывается
застарелым запахом кислоты. Снять, что ли, комнату? В каком-нибудь бараке.
Иван достал журнал и попытался читать. Журнал был испанским. Испанского
языка Ржевский не знал. Испанский язык учил Иван. Это было важно. Он
почитал несколько минут, потом его одолела дремота.
34
- Сократите свои штудии, - сказал профессор Володин. - Вы сведете себя
с ума. Я серьезно говорю. Раньше это называли мозговой горячкой. Теперь мы
придумаем современное название, но помочь вам не сможем. Молодой человек,
а давление прыгает, как у старика. Больше свежего воздуха, можете бегать
рысцой.
- Я и в молодости не бегал рысцой, - сказал Иван. Тряхнул головой и
добавил: - Попробую.
На следующее утро натянул Иван спортивный костюм, белая полоса, как
лампасы, побежал трусцой сначала по асфальтовой дорожке, потом свернул в
проход между бывшими бараками, попал в промоину, промочил ноги, разозлился
на себя. В той, первой молодости он был куда подвижнее.
Тут Иван вспомнил, что его ждет Ниночка. Надо заниматься, раз обещал.
Занятия с Ниночкой выбивали Ивана из колеи, он не мог признаться
ученице, что дело в ней. Он сравнивал себя с шофером-профессионалом,
который обучает езде новичка. Ниночка была обыкновенной, в меру способной
ученицей. Но не больше. Без искры. Часы, которые он проводил с ней,
утомляли - ему достаточно было проглядеть страницу, чтобы понять больше,
чем имел в виду автор учебника. Но он не мог позволить себе спешить -
Ниночка должна была понять то, что было для нее сокровенной тайной, а для
него - запятой в уже прочитанной книге. А ощущение времени, ускользающего,
дорогого, невозвратимого, у Ивана было чужое - от Ржевского. Казалось бы,
он, Иван, должен бы быть куда ближе к Ниночке, для которой сегодняшний
день не имел особой ценности, потому что впереди их было бесконечное
множество. А в Иване жила внутренняя спешка, желание успеть... Надо было
что-то сделать. Сделать, несмотря на предостережения доброго профессора
Володина. Что Володин понимает в монстрах? Он же их раньше не лечил.
Докторам важно сохранить в целости его бренное тело. Отцу важно
использовать его голову. Использовать безжалостно, как собственную. А что
нужно Ивану? Жизнеспособен ли он? Дурное самочувствие, хандра, вспышки
ненависти к журналам, что отец подкладывает к нему на стол, - это свойства
его еще не стабилизированного характера или органические пороки, которые
свойственны всем подобным монстрам? Лев и Джон умерли - нет его
родственников. Эксперименты на людях пока остановлены - научный мир
смотрит на Ивана с различной степенью доброжелательности или зависти. Для
всех он - колонки цифр, рентгенограммы, строчки в отчетах. А рядом сидит
очаровательная Ниночка и старается осознать закон Харди - Вайнберга, и
популяционная генетика для нее выражается сейчас в движущейся картинке, на
которой население города Балтимора свертывает языки, - классический пример
из учебника, а Ниночке хочется сходить в кино независимо от того, каков
процент аллелей в популяции этой Балтиморы рецессивен. И в этой весьма
удручающей жизненной картине у Ивана лишь один просвет - взгляд Пашки
Дубова и пыльные пакетики из ящика на антресолях.
- А в "Ударнике" сегодня начинается неделя французского фильма, -
сообщила вдруг Ниночка. Не выдержала. Теперь надо сделать так, чтобы она
не потащила Ивана за собой в кино, потому что ему хочется просмотреть
купленную вчера у букиниста книгу любознательного епископа Евгения о
древностях новгородских. На это как раз ушла вся зарплата младшего
научного сотрудника, если не считать того, что отложено на сигареты.
35
Мозг - система, которая имеет пределы мощности. Лишь малая часть его
клеток работает активно. Это вызвано не недосмотром природы, а ее
мудростью. Мозг надо беречь.
При ускоренном создании, взрослой особи к ней переходит весь жизненный
опыт условного отца. Чем выше организован донор, тем активнее трудится его
мозг, тем ближе он к пределу своих возможностей, тем меньше у него
резервов. То есть мозг Ивана, его нервная система с первого мгновения
жизни были перегружены информацией. Усталость Ржевского, истощение его
нервной системы достались Ивану.
Но, "родившись", Иван медленно начал поглощать информацию. Он не просто
продолжал Ржевского, он спешил отделиться от него, утвердиться, наполнить
мозг собственной информацией, а не постепенно, годами набирать ее, как все
люди. Ощутив перегрузку, осознав опасность, зазвенели в мозгу
предупреждающие сигналы - и мозг принялся отчаянно бороться с чужой
памятью Сергея Ржевского.
Господи, подумал Иван, сколько хлама накапливается в каждом мозгу за
полвека. И каверза на математической контрольной в четвертом классе, и
взгляд Зины из соседнего двора, и содержание поданного в октябре прошлого
года заявления об улучшении жилищных условий слесаря Синюхина...
Борьба с Ржевским оборачивалась борьбой с собственным мозгом, и тот
выплескивал мысли и образы прошлого - клетки, населенные информацией
Ржевского, буквально вопили, что истинные хозяева - они.
"Что же теперь делать?" - думал Иван. Принимать валерьянку? Бросить
читать и писать? Не обременять мозг новыми мыслями? Это невозможно. Проще
повеситься. А больная совесть профессора Ржевского, столь легкомысленно
переданная его незаконному сыну, жаждет покоя. Может кончиться тем, что
Иван рехнется, а Ржевский не перенесет провала. Не только провала
эксперимента - провала человеческого. Тут все ясно как день. Значит, чтобы
не погубить Ржевского, надо выжить самому. А чтобы выжить самому, надо
избавиться от недавнего прошлого Ржевского - заколдованный круг.
36
Иван подстерег Пашку Дубова у служебного входа. Тот шел с хозяйственной
сумкой - из пакетов высовывались горлышки бутылок минеральной воды.
Дубов вовсе не удивился, увидев Ивана.
- Вы чего тогда не подошли? - сказал он. - Я же сразу вычислил. Вы -
сын Сергея Ржевского. Точно? Удивительное сходство. Даже в манерах.
Иван не стал спорить. Потом они долго сидели на лавочке в
Александровском саду. Дубов послушно отчитывался в экспедициях, в которых
работал, даже рассказал о том, почему он женился недавно на студентке и
как плохо это отразилось на его положении в музее, потому что его
предыдущая жена, даже две предыдущие жены, работают там же. Дубов,
оказывается, имеет плохое обыкновение влюбляться в экспедициях. И всерьез.
Это вело к алиментам, что накладно при зарплате младшего научного, который
так и не собрался защититься.
- А как Сергей? - спрашивал он время от времени, но Иван умело
переводил разговор на дела экспедиционные, и Дубов послушно переходил к
продолжению рассказа.
- Хотите летом с нами? - спросил он. - Мы будем недалеко, в Смоленской
области. Я бы уехал на Дальний Восток, но Люсенька в положении, она
возражает.
- Хочу, - сказал Иван.
- А Сережа, Сережа не соберется? Взял бы отпуск.
- Нет, он занят.
- А вы учитесь? Я даже не спросил.
- Я биолог, - сказал Иван.
- Я был убежден, что Сергей станет археологом. И выдающимся.
- Я его заменю, - сказал Иван.
- Хотя бы на месяц, во время отпуска, - согласился Дубов. - Я буду рад.
Я очень любил Сережу. Жаль, что наши пути разошлись. А он не будет
возражать?
- Наверное, будет, - сказал Иван.
- Он против того, чтобы вы отвлекались, да?
- Против.
- А вас тянет?
- Я нашел коллекцию отца. И у меня такое чувство, что собирал ее я сам.
У меня нет такого чувства по отношению к другим делам отца.
- А мой отец хотел, чтобы я стал юристом, - сказал Дубов. - Но я был
упрям. Я сказал ему, что нельзя из сына делать собственное продолжение.
- Почему? - заинтересовался Иван.
- Потому что отец не может знать, какое из продолжений правильное. В
каждом человеке заложено несколько разных людей. И до самого конца жизни
нельзя сказать, кто взял верх. Я убежден, что Сережа мог стать хорошим
археологом. Но стал хорошим биологом. Мы с вами не знаем, когда и что
случилось в его жизни, что заставило его на очередном жизненном распутье
взять вправо, а не влево. А может, ему до сих пор иногда бывает жалко, что
он не забирается утром в пыльный раскоп, не берет кисть и не начинает
очищать край глиняного черепка. Кто знает, что за этой полоской глины?
Может, громадный Будда, которого откопал Литвинский? Может, неизвестный
слой Трои? Может быть, целая эпоха в жизни человечества, открытие которой
сделает нас вдвое богаче... Господи! - Дубов поглядел на часы и
расстроился. - Люсенька мне буквально оторвет голову. У нее завтра
семинар, а я еще обед не приготовил. Запишите мой телефон.
37
Есть с утра не хотелось. Иван напился прямо из кофейника холодного
вчерашнего кофе, с тоской поглядел на стопку новых журналов. Тут его
вызвал Ржевский.
Иван подумал, что Ржевский за последние недели заметно осунулся.
- Смотри, - сказал он, подвигая через стол стопку медицинских отчетов.
- Это то, о чем пациенту знать не положено. Но ты активно занимаешься
самоуничтожением.
В отчетах не было ничего нового. Правда, есть некоторый регресс. Такое
впечатление, что он старик, у которого барахлят различные системы.
- Физиологически я тебя обгоняю, - сказал Иван равнодушно.
- Созываем консилиум. Наверное, переведем тебя в клинику.
- Там я точно загнусь, - сказал Иван.
- Но ты сам не хочешь себе помочь.
- В клинике они могут лечить то, что им знакомо. А я только кажусь
таким же, как другие люди.
- Ты устроен, как другие люди.
- Не верю. Каждый человек запрограммирован на определенную
продолжительность жизни. Хотя бы приблизительно. Возможно, программа эта
отрабатывается в утробе матери. Ты тоже не знаешь, как эта система
действует. Все эти годы ты гнал себя к практическому результату. На
философскую сторону дела взглянуть не удосужился.
- На философскую? - спросил Ржевский раздраженно. - А может, на
мистическую?
В кабинет заглянула Гурина подписать бумаги о питании для новых
обезьян. Ржевский подписал, не читая.
- О чем мы говорили? - спросил он, когда Гурина ушла.
- О том, что ты, отец, боишься провала эксперимента больше, чем моего
разрушения. Не бойся, независимо от конечного результата эксперимент
великолепен. Ты все делал точно.
- Балбес! Ты же мой сын.
- Ты давно это понял?
- Помнишь, ты заходил ко мне на днях, копался на антресолях в старых
черепках? Я очень не хотел, чтобы ты уходил.
- Я снова видел Дубова. Он обещает взять меня в экспедицию. Тебя тоже
звал. Он до сих пор убежден, что ты стал бы великим археологом.
- Может быть. Только это скучно.
- Мне так не кажется.
- В твоем возрасте я еще жалел иногда, что сижу в лаборатории. Это у
нас общее детское увлечение.
- А если для меня это важно и сейчас?
- Не отвлекайся. У нас есть проблемы и поважнее.
Иван пожал плечами. Если в самом деле человек должен всю жизнь выбирать
дороги, то отец очень далеко ушел по своей. И уже не может понять, что
проблема выбора на распутье, решенная им, может быть не решена Иваном до
конца.
- Ты авторитарнее меня, - сказал Иван. - Перед тобой серия задач. Это и
есть твоя жизнь. Решил одну, решаешь другую, и самочувствие подопытных
кроликов тебя не волнует.
- Самоуничижение паче гордыни.
- Я не о себе, отец.
Иван встал, подошел к окну. Снег сохранился только под деревьями и в
тени, за домом. Над белыми домами у горизонта шли высокие пушистые облака.
Таких зимой не бывает. Если утром лечь в степи и смотреть в небо, то очень
интересно следить, как они переливаются, меняя форму, и мысленно угадывать
эти изменения, представляя себя небесным скульптором.
- О ком же? - услышал он настойчивый голос отца. - О ком же? Ты меня
слышишь?
- О твоем давнем эксперименте. С Лизой. Тогда, тридцать лет назад,
Виктор сказал тебе, что ты должен выбирать между Лизой и наукой. А ведь
выбирать не надо было. Просто тебе удобнее было выбрать.
- При чем тут Виктор?
- Он очень вовремя пугнул тебя.
- Не помню.
- Я мог бы написать исследование о свойствах человеческой памяти. Как
ловко она умеет выбрасывать то, что мешает спокойствию и благополучию ее
хозяина. Ты ее мог найти и вернуть.
- Как ее найдешь, если даже адрес... - Вдруг Ржевский замолчал. И Иван
понял, почему. Он отвечал как бы чужому человеку, а вспомнил, что говорит
сам с собой.
Облако за окном наконец-то перестало напоминать Алевича, спрятав внутрь
его нос. Налетел ветер, и деревья в парке дружно склонились в одну
сторону, помахивая вороньими гнездами на вершинах.
- Не так, - сказал Ржевский. - Конечно, я сначала боялся ее
возвращения. А потом смог жить без нее. Если бы я хотел найти, то нашел бы
и в Вологде. Но никакого разговора с Виктором я не помню.
- Он в самом деле ничего не решал, - сказал Иван. - Дело только в нас.
Ты выбрасываешь что-то из головы, прячешь в подвалах мозга, забрасываешь
сверху грудой тряпья... А я не могу спрятать твое добро в свой подвал.
Гнет прошлого - для тебя застарелая зубная боль. Не больше. А что если в
каждом человеке, независимо от его восприятия собственной жизни, таится не
осознаваемая им некая шкала важности поступков для развития его личности?
И на той шкале твой разрыв с Лизой оказался чрезвычайно важен. Тебе ведь
хотелось все бросить, бежать к ней... А ты вместо этого мчался на
чрезвычайно ответственную конференцию в Душанбе.
- Погоди. - Ржевский тоже поднялся, подошел к окну и встал рядом с
сыном, поглядел на облака. - Как они меняют форму! Я раньше любил на них
смотреть... О чем я? Да, ты все время стремишься отделиться от меня, стать
самостоятельной личностью. Я тебя понимаю. Но ты же сам себе мешаешь! Пока
ты копаешься в моем прошлом, ты связан со мной. Так убеди себя: это не мое
прошлое! Это прошлое Сергея!
- Я не могу жить, пока не разгребу твои подвалы.
- Ну почему же?!
- Потому что я твоя генетическая копия. Если ты вор, я должен понять,
почему, чтобы самому не стать вором. Если ты убийца, предатель, трус,
эгоист, я должен понять, унаследовал ли я эти твои качества или смогу от
них избавиться.
- И ты тоже думаешь, что я убийца?
- Унаследовав твою память, я ни черта не понял!
- Неужели в моем прошлом нет ничего, что бы тебя радовало? - Ржевский
попытался улыбнуться.
- Есть, - сказал Иван, повернувшись к нему и глядя прямо в глаза. -
Есть вечер на берегу Волхова, когда рядом сидел Пашка Дубов, а потом
пришел Коля с печатью...
- Это чепуха, - уверенно сказал Ржевский. Он не поверил. Он вернулся к
письменному столу, полистал зачем-то настольный календарь. Вздохнул. -
Будь другом, - сказал он, - отдохни сегодня. Завтра консилиум. Хочешь, я
попрошу Ниночку с тобой погулять?
- Ей надо заниматься, - ответил Иван.
38
На месте врачей Иван не стал бы рисковать - загнал бы себя в клинику, и
с плеч долой.
Если он начнет доказывать врачам, что дело в чрезмерной нагрузке на
мозг, они ему или не поверят, или залечат... Нет, даваться нельзя.
С утра Иван послушно подвергся всем анализам, потом заявил Ниночке, что
в ее заботе не нуждается. Ниночка почуяла неладное, но промолчала - верный
ребенок. Потом Иван сунул в карман зарплату, институтское удостоверение,
оделся потеплее и вышел в сад.
Из сада он знакомой тропинкой, скользя по подтаявшему снегу, прошел к
автобусной остановке. Чувствовал он себя погано, но надо было держаться.
Вышло солнце. Было тихо, чирикала какая-то весенняя птаха.
Почему-то он помнил, что Виктор всегда ходит обедать в столовую на углу
улицы Чернышевского и Хлопотного переулка, там у него все официантки
знакомые и пиво оставляют - видно, при какой-то случайной встрече
похвастался... К этой столовой Иван и поехал. Там Виктора не было. Тогда
Иван вышел на улицу - в столовой было душно, а от запахов, в общем
обыкновенных, Ивана мутило - тоже плохой симптом.
Иван стоял у входа в столовую, прислонившись спиной к холодной стене. У
него возникла идея, как можно упростить процесс рассечения ДНК, и он
мысленно принялся конструировать такое приспособление, но тут увидел, что
по улице бредет Виктор. Тот прошел было, но узнал Ивана. Остановился
настороженно.
- Здравствуйте, - сказал Иван. - Я вас жду.
- Понимаю, - быстро ответил Виктор. - Разумеется, почему нам не
поговорить, а то прошлый раз не получилось, мне самому тоже очень
хотелось. Здесь скамейки есть во дворе - летом пиво там пью, посидим, а?
Нас никто не увидит.
Виктор первым успел к скамейке - стряхнул с нее перчаткой снег.
- Не простудитесь?
Иван сел, закурил. Он курил больше Ржевского.
- Поймите меня правильно, - продолжал Виктор. - Я не имею ничего против
ваших отношений с Ниночкой. Вы не подумайте.
Господи, подумал Иван устало, он решил, что я собираюсь жениться на
Нине, - они это обсуждают на кухне и боятся этого. Тут есть что-то
запретное, но почетное.
- Я хотел спросить вас о другом. О том, что случилось двадцать пять лет
назад.
- Двадцать пять лет?
- Как вы думаете, почему Ржевский ушел от Лизы?
- Он не уходил, - быстро ответил Виктор. - Она сама ушла. Она была
очень гордой женщиной - ее обидели, и она ушла. Это я гарантирую.
- Но как получилось, что Сергей так ее обидел?
- Фактически убил, я не боюсь преувел
