Михаил Булгаков. Собачье сердце
сторінка №3
...м товарищи! Где уж. Мы вуниверситетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили.
Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое
право...
Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал
речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в руке.
Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с
выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг
лязгнул зубами и сунул нос под мышку.
- Пальцами блох ловить! Пальцами! - Яростно крикнул Филипп Филиппович,
- и я не понимаю - откуда вы их берете?
- Да что уж, развожу я их, что ли? - Обиделся человек, - видно, блохи
меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в
воздух клок рыжей легкой ваты.
Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил
пальцами по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он при
этом, опустив кисти, развесил вдоль лацканов пиджака. Глаза его скосились к
шашкам паркета. Он созерцал свои башмаки и это доставляло ему большое
удовольствие. Филипп Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие блики на
тупых носках, глаза прижмурил и заговорил:
- Какое дело еще вы мне хотели сообщить?
- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо.
Филиппа Филипповича несколько передернуло.
- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... А, может быть, это
как-нибудь можно... - Голос его звучал неуверенно и тоскливо.
- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа?
Это уж - извиняюсь. Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается
существовать. Во-первых домком...,
- Причем тут домком?
- Как это при чем? Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят,
многоуважаемый, пропишешься?
- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, - встречаются,
спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам запрещал шляться
по лестницам.
- Что я, каторжный? - Удивился человек, и сознание его правоты
загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны
ваши слова. Я хожу, как все люди.
При этом он посучил лакированными ногами по паркету.
Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки
сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил
стакан воды.
- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак, что
говорит этот ваш прелестный домком?
- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он
интересы защищает.
- Чьи интересы, позвольте осведомиться?
- Известно чьи - трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
- Почему же вы - труженик?
- Да уж известно - не нэпман.
- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного
интереса?
- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб
человек проживал непрописанный в москве. Это - раз. А самое главное учетная
карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...
- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по
своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте,
что вы... Э... Гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся существо,
лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.
Человек победоносно молчал.
- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и
вообще устроить все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни
имени, ни фамилии.
- Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать.
Пропечатал в газете и шабаш.
- Как же вам угодно именоваться?
Человек поправил галстук и ответил:
- Полиграф Полиграфович.
- Не валяйте дурака, - хмуро отозвался Филипп Филиппович, - я с вами
серьезно говорю.
Язвительная усмешка искривила усишки человека.
- Что-то не пойму я, - заговорил он весело и осмысленно. - Мне по
матушке нельзя. Плевать - нельзя. А от вас только и слышу: "дурак, дурак".
Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере.
Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его.
Напившись из другого, подумал: "еще немного, он меня учить станет и будет
совершенно прав. В руках не могу держать себя".
Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной
твердостью произнес:
- Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным.
Где вы, интересно знать, откопали себе такое?
- Домком посоветовал. По календарю искали - какое тебе, говорят? Я и
выбрал.
- Ни в каком календаре ничего подобного быть не может.
- Довольно удивительно, - человек усмехнулся, - когда у вас в смотровой
висит.
Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях, и на звонок
явилась Зина.
- Календарь из смотровой.
Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарем, Филипп Филиппович
спросил:
- Где?
- 4-Го марта празднуется.
- Покажите... Гм... Черт... В печку его, Зина, сейчас же.
Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покачал
укоризненно головою.
- Фамилию позвольте узнать?
- Фамилию я согласен наследственную принять.
- Как? Наследственную? Именно?
- Шариков.
******
В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной
тужурке. Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза
щеках доктора (он только что вернулся) было столь же растерянное выражение,
как и у Филиппа Филипповича, сидящего рядом.
- Как же писать? - Нетерпеливо спросил он.
- Что же, - заговорил Швондер, - дело не сложное. Пишите удостоверение,
гражданин профессор. Что так, мол, и так предьявитель сего действительно
Шариков Полиграф Полиграфович, гм... Зародившийся в вашей, мол, квартире.
Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дернул
усом.
- Гм... Вот черт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он не
зародился, а просто... Ну, одним словом...
- Это - ваше дело, - со спокойным злорадством вымолвил Швондер,
зародился или нет... В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и
создали гражданина Шарикова.
- И очень просто, - пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался в
галстук, отражавшийся в зеркальной бездне.
- Я бы очень просил вас, - огрызнулся Филипп Филиппович, - не
вмешиваться в разговор. Вы напрасно говорите "и очень просто" - это очень не
просто.
- Как же мне не вмешиваться, - обидчиво забубнил Шариков. Швондер
немедленно его поддержал.
- Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его право
- участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности постольку,
поскольку дело касается документов. Документ - самая важная вещь на свете.
В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор.
Филипп Филиппович сказал в трубку: "да"... Покраснел и
Закричал:
- Прошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? - И он с силой
всадил трубку в рогульки.
Голубая радость разлилась по лицу Швондера.
Филипп Филиппович, багровея, прокричал:
- Одним словом, кончим это.
Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем
раздраженно прочитал вслух:
- "Сим удостоверяю"... Черт знает, что такое... Гм... "Предьявитель
сего - человек, полученный при лабораторном опыте путем операции на головном
мозгу, нуждается в документах"... Черт! Да я вообще против получения этих
идиотских документов. Подпись - "профессор Преображенский".
- Довольно странно, профессор, - обиделся Швондер, - как это так вы
документы называете идиотскими? Я не могу допустить пребывания в доме
бездокументного жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А вдруг
война с империалистическими хищниками?
- Я воевать не пойду никуда! - Вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф.
Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову:
- Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно.
На воинский учет необходимо взяться.
- На учет возьмусь, а воевать - шиш с маслом, - неприязненно ответил
Шариков, поправляя бант.
Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо
переглянулся с борменталем: "не угодно ли - мораль". Борменталь
многозначительно кивнул головой.
- Я тяжко раненный при операции, - хмуро подвыл Шариков, - меня, вишь,
как отделали, - и он показал на голову. Поперек лба тянулся очень свежий
операционный шрам.
- Вы анархист-индивидуалист? - Спросил Швондер, высоко поднимая брови.
- Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это.
- Ну-с, хорошо-с, не важно пока, - ответил удивленный Швондер, - факт в
том, что мы удостоверение профессора отправим в милицию и нам выдадут
документ.
- Вот что, э... - Внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно
терзаемый какой-то думой, - нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я
согласен ее купить.
Желтенькие искры появились в карих глазах Швондера.
- Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится.
Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашенный
загремел телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил
трубку с рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом
шнуре. Все вздрогнули. "Изнервничался старик", - подумал Борменталь, а
Швондер, сверкая глазами, поклонился и вышел.
Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом.
Профессор остался наедине с борменталем. Немного помолчав, Филипп
Филиппович мелко потряс головой и заговорил.
- Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор, я
измучился за эти две недели больше, чем за последние 14 лет! Вот - тип, я
вам доложу...
В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушенный женский
визг и тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре,
направляясь к смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело обратно.
Захлопали двери, и в кухне отозвался низкий крик дарьи Петровны. Затем завыл
Шариков.
- Боже мой, еще что-то! - Закричал Филипп Филиппович, бросаясь к дверям
- Кот, - сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись по
коридору в переднюю, ворвались в нее, оттуда свернули в коридор к уборной и
ванной. Из кухни выскочила Зина и вплотную наскочила на Филиппа Филипповича.
- Сколько раз я приказывал - котов чтобы не было, - в бешенстве
закричал Филипп Филиппович. - Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради
бога, пациентов в приемной!
- В ванной, в ванной проклятый черт сидит, - задыхаясь, закричала зина.
Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась.
- Открыть сию секунду!
В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились тазы,
дикий голос Шарикова глухо проревел за дверью:
- Убью на месте...
Вода зашумела по трубам и полилиась. Филипп Филиппович налег на дверь и
стал ее рвать. Распаренная Дарья Петровна с искаженным лицом появилась на
пороге кухни. Затем высокое стекло, выходящее под самым потолком ванной в
кухню, треснуло червиной трещиной и из него вывалились два осколка, а за
ними выпал громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом
на шее, похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо,
расколов его вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а правой
взмахнул, как будто в танце, и тотчас просочился в узкую щель на черную
лестницу. Щель расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией в платке.
Юбка старухи, усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха
указательным и большим пальцем обтерла запавший рот, припухшими и колючими
глазами окинула кухню и произнесла с любопытством:
- О, господи иисусе!
Бледный Филипп Филиппович пересек кухню и спросил старуху грозно:
- Что вам надо?
- Говорящую собачку любопытно поглядеть, - ответила старуха заискивающе
и перекрестилась.
Филипп Филиппович еще более побледнел, к старухе подошел вплотную и
шепнул удушливо:
- Сию секунду из кухни вон!
Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись:
- Что-то уж больно дерзко, господин профессор.
- Вон, я говорю! - Повторил Филипп Филиппович и глаза его сделались
круглыми, как у совы. Он собственноручно трахнул черной дверью за старухой,
- Дарья Петровна, я же просил вас!
- Филипп Филиппович, - в отчаяньи ответила Дарья Петровна, сжимая
обнаженные руки в кулаки, - что же я поделаю? Народ целые дни ломится, хоть
все бросай.
Вода в ванной ревела глухо и грозно, но голоса более не было слышно.
Вошел доктор Борменталь.
- Иван Арнольдович, убедительно прошу... Гм... Сколько там пациентов?
- Одиннадцать, - ответил Борменталь.
- Отпустите всех, сегодня принимать не буду.
Филипп Филиппович постучал костяшкой пальца в дверь и крикнул:
- Сию минуту извольте выйти! Зачем вы заперлись?
- Гу-гу! - Жалобно и тускло ответил голос Шарикова.
- Какого черта!.. Не слышу, закройте воду.
- Гау! Гау!..
- Да закройте воду! Что он сделал - не понимаю... - Приходя в
исступление, вскричал Филипп Филиппович.
Зина и Дарья Петровна, открыв дверь, выглядывали из кухни. Филипп
Филиппович еще раз прогрохотал кулаком в дверь.
- Вот он! - Выкрикнула Дарья Петровна из кухни.
Филипп Филиппович ринулся туда. В разбитое окно под потолком показалась
и высунулась в кухню физиономия Полиграфа Полиграфовича. Она была
перекошена, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась, пламенея от свежей крови,
- царапина.
- Вы с ума сошли? - Спросил Филипп Филиппович. - Почему вы не выходите?
Шариков и сам в тоске и страхе оглянулся и ответил:
- Защелкнулся я.
- Откройте замок. Что ж, вы никогда замка не видели?
- Да не открывается, окаянный! - Испуганно ответил Полиграф.
- Батюшки! Он предохранитель защелкнул! - Вскричала Зина и всплеснула
руками.
- Там пуговка есть такая! - Выкрикивал Филипп Филиппович, стараясь
перекричать воду, - нажмите ее книзу... Вниз нажимайте! Вниз!
Шариков пропал и через минуту вновь появился в окошке.
- Ни пса не видно, - в ужасе пролаял он в окно.
- Да лампу зажгите. Он взбесился!
- Котяра проклятый лампу раскокал, - ответил Шариков, - а я стал его,
подлеца, за ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу.
Все трое всплеснули руками и в таком положении застыли.
Минут через пять Борменталь, Зина и Дарья Петровна сидели рядышком на
мокром ковре, свернутом трубкою у подножия двери, и задними местами
прижимали его к щели под дверью, а швейцар Федор с зажженой венчальной
свечой Дарьи Петровны по деревянной лестнице лез в слуховое окно. Его зад в
крупной серой клетке мелькнул в воздухе и исчез в отверстии.
- Ду... Гу-гу! Что-то кричал Шариков сквозь рев воды.
Послышался голос Федора:
- Филипп Филиппович, все равно надо открывать, пусть разойдется,
отсосем из кухни.
- Открывайте! - Сердито крикнул Филипп Филиппович.
Тройка поднялась с ковра, дверь из ванной нажали и тотчас волна хлынула
в коридорчик. В нем она разделилась на три потока: прямо в противоположную
уборную, направо - в кухню и налево в переднюю. Шлепая и прыгая, Зина
захлопнула в нее дверь. По щиколотку в воде вышел Федор, почему-то улыбаясь.
Он был как в клеенке - весь мокрый.
- Еле заткнул, напор большой, - пояснил он.
- Где этот? - Спросил Филипп Филиппович и с проклятием поднял одну ногу
- Боится выходить, - глупо усмехаясь, обьяснил Федор.
- Бить будете, папаша? - Донесся плаксивый голос Шарикова из ванной.
- Болван! - Коротко отозвался Филипп Филиппович.
Зина и Дарья Петровна в подоткнутых до колен юбках, с голыми ногами, и
Шариков с швейцаром, босые, с закатанными штанами шваркали мокрыми тряпками
по полу кухни и отжимали их в грязные ведра и раковину. Заброшенная плита
гудела. Вода уходила через дверь на гулкую лестницу прямо в пролет лестницы
и падала в подвал.
Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже, на паркете
передней, и вел переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке.
- Не будет сегодня приема, профессор нездоров. Будьте добры отойти от
двери, у нас труба лопнула...
- А когда же прием? - Добивался голос за дверью, - мне бы только на
минуточку...
- Не могу, - Борменталь переступил с носков на каблуки, - Профессор
лежит и труба лопнула. Завтра прошу. Зина! Милая! Отсюда вытирайте, а то она
на парадную лестницу выльется.
- Тряпки не берут.
- Сейчас кружками вычерпаем, - отозвался Федор, - сейчас.
Звонки следовали один за другим и Борменталь уже подошвой стоял в воде.
- Когда же операция? - Приставал голос и пытался просунуться в щель.
- Труба лопнула...
- Я бы в калошах прошел...
Синеватые силуэты появились за дверью.
- Нельзя, прошу завтра.
- А я записан.
- Завтра. Катастрофа с водопроводом.
Федор у ног доктора ерзал в озере, скреб кружкой, а исцарапанный
Шариков придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лег
животом в воду и погнал ее из передней обратно к уборной.
- Что ты, леший, по всей квартире гоняешь? - Сердилась Дарья Петровна,
- выливай в раковину.
- Да что в раковину, - ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, - она
на парадное вылезет.
Из коридора со скрежетом выехала скамеечка и на ней вытянулся,
балансируя, Филипп Филиппович в синих с полосками носках.
- Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли
дам.
- Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки.
- В калоши станьте.
- Да ничего. Все равно уже ноги мокрые.
- Ах, боже мой! - Расстраивался Филипп Филиппович.
- До чего вредное животное! - Отозвался вдруг Шариков и выехал на
корточках с суповой миской в руке.
Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри
Филиппа Филипповича раздулись, очки вспыхнули.
- Вы про кого говорите? - Спросил он у Шарикова с высоты, - позвольте
узнать.
Про кота я говорю. Такая сволочь, - ответил Шариков, бегая глазами.
- Знаете, Шариков, - переводя дух, отозвался Филипп Филиппович, - я
положительно не видал более наглого существа, чем вы.
Борменталь хихикнул.
- Вы, - продолжал Филипп Филиппович, - просто нахал. Как вы смеете это
говорить? Вы все это учинили и еще позволяете... Да нет! Это черт знает что
такое!
- Шариков, скажите мне, пожалуйста, - заговорил Борменталь, - сколько
времени вы еще будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же безобразие!
Дикарь!
- Какой я дикарь? - Хмуро отозвался Шариков, - ничего я не дикарь. Его
терпеть в квартире невозможно. Только и ищет - как бы что своровать. Фарш
слопал у Дарьи. Я его поучить хотел.
- Вас бы самого поучить! - Ответил Филипп Филиппович, - вы поглядите на
свою физиономию в зеркале.
- Чуть глаза не лишил, - мрачно отозвался Шариков, трогая глаз мокрой
грязной рукой.
Когда черный от влаги паркет несколько подсох, все зеркала покрылись
банным налетом и звонки прекратились. Филипп Филиппович в сафьяновых красных
туфлях стоял в передней.
- Вот вам, Федор.
- Покорнейше благодарю.
- Переоденьтесь сейчас же. Да вот что: выпейте у Дарьи Петровны водки.
- Покорнейше благодарю, - Федор помялся, потом сказал. - Тут еще,
Филипп Филиппович. Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только - за стекло в
седьмой квартире... Гражданин Шариков камнями швырял...
- В кота? - Спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако.
- То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подать.
- Черт!
- Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал. Ну, повздорили.
- Ради бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах! Сколько
нужно?
- Полтора.
Филипп Филиппович извлек три блестящих полтинника и вручил Федору.
- Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, - послышался в
дверях глухой голос, - да он сам...
Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова,
вытеснил его в приемную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас
загрохотал кулаками в дверь.
- Не сметь! - Явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович.
- Ну, уж это действительно, - многозначительно заметил Федор, - такого
наглого я в жизнь свою не видал.
Борменталь как из-под земли вырос.
- Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь.
Энергичный эскулап отпер дверь в приемную и оттуда донесся его голос:
- Вы что? В кабаке, что ли?
- Это так... - Добавил решительно Федор, - вот это так... Да по уху бы
еще...
- Ну, что вы, Федор, - печально буркнул Филипп Филиппович.
- Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович.
7.
- Нет, нет и нет! - Настойчиво заговорил Борменталь, - извольте
заложить.
- Ну, что, ей-богу, - забурчал недовольно Шариков.
- Благодарю вас, доктор, - ласково сказал Филипп Филиппович, - а то мне
уже надоело делать замечания.
- Все равно не позволю есть, пока не заложите. Зина, примите майонез у
Шарикова.
- Как это так "примите"? - Расстроился Шариков, - я сейчас заложу.
Левой рукой он заслонил блюдо от зины, а правой запихнул салфетку за
воротник и стал похож на клиента в парикмахерской.
- И вилкой, пожалуйста, - добавил Борменталь.
Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе.
- Я еще водочки выпью? - Заявил он вопросительно.
- А не будет ли вам? - Осведомился Борменталь, - вы последнее время
слишком налегаете на водку.
- Вам жалко? - Осведомился Шариков и глянул исподлобья.
- Глупости говорите... - Вмешался суровый Филипп Филиппович, но
Борменталь его перебил.
- Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, я сам. Вы, Шариков, чепуху
говорите и возмутительнее всего то, что говорите ее безапелляционно и
уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а Филиппа
Филипповича. Просто - это вредно. Это - раз, а второе - вы и без водки
держите себя неприлично.
Борменталь указал на заклеенный буфет.
- Зинуша, дайте мне, пожалуйста, еще рыбы, - произнес профессор.
Шариков тем временем потянулся к графинчику и, покосившись на
Борменталя, налил рюмочку.
- И другим надо предложить, - сказал Борменталь, - и так: сперва
Филиппу Филипповичу, затем мне, а в заключение себе.
Шариковский рот тронула едва заметная сатирическая улыбка, и он разлил
водку по рюмкам.
- Вот все у вас как на параде, - заговорил он, - салфетку - туда,
галстук - сюда, да "извините", да "пожалуйста-мерси", а так, чтобы
по-настоящему, - это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.
- А как это "по-настоящему"? - Позвольте осведомиться.
Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и
произнес:
- Ну желаю, чтобы все...
- И вам также, - с некоторой иронией отозвался Борменталь.
Шариков выплеснул содержимое рюмки себе в глотку, сморщился, кусочек
хлеба поднес к носу, понюхал, а затем проглотил, причем глаза его налились
слезами.
- Стаж, - вдруг отрывисто и как бы в забытьи проговорил Филипп
Филиппович.
Борменталь удивленно покосился.
- Виноват...
- Стаж! - Повторил Филипп Филиппович и горько качнул головой, - тут уж
ничего не поделаешь - клим.
Борменталь с чрезвычайным интересом остро вгляделся в глаза Филиппа
Филипповича:
- Вы полагаете, Филипп Филиппович?
- Нечего полагать, уверен в этом.
- Неужели... - Начал Борменталь и остановился, покосившись на Шарикова.
Тот подозрительно нахмурился.
- cratep... - Негромко сказал Филипп Филиппович.
- gut, - Отозвался ассистент.
Зина внесла индейку. Борменталь налил Филиппу Филипповичу красного вина
и предложил Шарикову.
- Я не хочу. Я лучше водочки выпью. - Лицо его замаслилось, на лбу
проступил пот, он повеселел. И Филипп Филиппович несколько подобрел после
вина. Его глаза прояснились, он благосклоннее поглядывал на Шарикова, черная
голова которого в салфетке сияла, как муха в сметане.
Борменталь же, подкрепившись, обнаружил склонность к деятельности.
- Ну-с, что же мы с вами предпримем сегодня вечером? - Осведомился он у
Шарикова.
Тот поморгал глазами, ответил:
- В цирк пойдем, лучше всего.
- Каждый день в цирк, - благодушно заметил Филипп Филиппович, - это
довольно скучно, по-моему. Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.
- В театр я не пойду, - неприязненно отозвался Шариков и перекосил рот.
- Икание за столом отбивает у других аппетит, - машинально сообщил
Борменталь. - Вы меня извините... Почему, собственно, вам не нравится театр?
Шариков посмотрел в пустую рюмку как в бинокль, подумал и оттопырил
губы.
- Да дурака валяние... Разговаривают, разговаривают... Контрреволюция
одна.
Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что
во рту у него засверкал золотой частокол. Борменталь только повертел
головою.
- Вы бы почитали что-нибудь, - предложил он, - а то, знаете ли...
- Уж и так читаю, читаю... - Ответил Шариков и вдруг хищно и быстро
налил себе пол стакана водки.
- Зина, - тревожно закричал Филипп Филиппович, - убирайте, детка,
водку, больше уже не нужна. Что же вы читаете?
В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма,
человек в звериной шкуре и колпаке. "Надо будет робинзона"...
- Эту... Как ее... Переписку энгельса с этим... Как его - дьявола - с
Каутским.
Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп
Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и проглотил
водку.
Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и
спросил:
- Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного.
Шариков пожал плечами.
- Да не согласен я.
- С кем? С энгельсом или с каутским?
- С обоими, - ответил Шариков.
- Это замечательно, клянусь богом. "Всех, кто скажет, что другая..." А
что бы вы со своей стороны могли предложить?
- Да что тут предлагать?.. А то пишут, пишут... Конгресс, немцы
какие-то... Голова пухнет. Взять все, да и поделить...
- Так я и думал, - воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по
скатерти, - именно так и полагал.
- Вы и способ знаете? - Спросил заинтересованный Борменталь.
- Да какой тут способ, - становясь словоохотливым после водки, об'яснил
Шариков, - дело не хитрое. А то что же: один в семи комнатах расселился
штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет.
- Насчет семи комнат - это вы, конечно, на меня намекаете? - Горделиво
прищурившись, спросил Филипп Филиппович.
Шариков сьежился и промолчал.
- Что же, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера
отказали?
- Тридцати девяти человекам, - тотчас ответил Борменталь.
- Гм... Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам - зину и
Дарью Петровну - считать не станем. С вас, Шариков, сто тридцать рублей.
Потрудитесь внести.
- Хорошенькое дело, - ответил Шариков, испугавшись, - это за что такое?
- За кран и за кота, - рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из
состояния иронического спокойствия.
- Филипп Филиппович, - тревожно воскликнул Борменталь.
- Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому
сорвали прием. Это же нестерпимо. Человек, как первобытный, прыгает по всей
квартире, рвет краны. Кто убил кошку у мадам поласухер? Кто...
- Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, - подлетел
Борменталь.
- Вы стоите... - Рычал Филипп Филиппович.
- Да она меня по морде хлопнула, - взвизгнул Шариков, - у меня не
казенная морда!
- Потому что вы ее за грудь ущипнули, - закричал Борменталь, опрокинув
бокал, - вы стоите...
- Вы стоите на самой низшей ступени развития, - перекричал Филипп
Филиппович, - вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении
существо, все ваши поступки чисто звериные, и вы в присутствии двух людей с
университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно
невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же
глупости о том, как все поделить... А в то же время вы наглотались зубного
порошку...
- Третьего дня, - подтвердил Борменталь.
- Ну вот-с, - гремел Филипп Филиппович, - зарубите себе на носу,
кстати, почему вы стерли с него цинковую мазь? - Что вам нужно молчать и
слушать, что вам говорят. Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь
приемлемым членом социалистического общества. Кстати, какой негодяй снабдил
вас этой книжкой?
- Все у вас негодяи, - испуганно ответил Шариков, оглушенный нападением
с двух сторон.
- Я догадываюсь, - злобно краснея, воскликнул Филипп Филиппович.
- Ну, что же. Ну, Швондер дал. Он не негодяй... Что я развивался...
- Я вижу, как вы развиваетесь после каутского, - визгливо и пожелтев,
крикнул Филипп Филиппович. Тут он яростно нажал на кнопку в стене.
Сегодняшний случай показывает это как нельзя лучше. Зина!
- Зина! - Кричал Борменталь.
- Зина! - Орал испуганный Шариков.
Зина прибежала бледная.
- Зина, там в приемной... Она в приемной?
- В приемной, - покорно ответил Шариков, - зеленая, как купорос.
- Зеленая книжка...
- Ну, сейчас палить, - отчаянно воскликнул Шариков, - она казенная, из
библиотеки!
- Переписка - называется, как его... Энгельса с этим чертом... В печку
ее!
Зина улетела.
- Я бы этого Швондера повесил, честное слово, на первом суку,
воскликнул Филипп Филиппович, яростно впиваясь в крыло индюшки, - сидит
изумительная дрянь в доме - как нарыв. Мало того, что он пишет всякие
бессмысленные пасквили в газетах...
Шариков злобно и иронически начал коситься на профессора. Филипп
Филиппович в свою очередь отправил ему косой взгляд и умолк.
"Ох, ничего доброго у нас, кажется, не выйдет в квартире", - вдруг
пророчески подумал Борменталь.
Зина унесла на круглом блюде рыжую с правого и румяную с левого бока
бабу и кофейник.
- Я не буду ее есть, - сразу угрожающе-неприязненно заявил Шариков.
- Никто вас не приглашает. Держите себя прилично. Доктор, прошу вас.
В молчании закончился обед.
Шариков вытащил из кармана смятую папиросу и задымил. Откушав кофею,
Филипп Филиппович поглядел на часы, нажал на репетитор и они проиграли нежно
восемь с четвертью. Филипп Филиппович откинулся по своему обыкновению на
готическую спинку и потянулся к газете на столике.
- Доктор, прошу вас, сьездите с ним в цирк. Только, ради бога,
посмотрите в программе - котов нету?
- И как такую сволочь в цирк пускают, - хмуро заметил Шариков,
покачивая головой.
- Ну, мало ли кого туда допускают, - двусмысленно отозвался Филипп
Филиппович, - что там у них?
- У соломонского, - стал вычитывать Борменталь, - четыре какие-то...
Юссемс и человек мертвой точки.
- Что за юссемс? - Подозрительно осведомился Филипп Филиппович.
- Бог их знает. Впервые это слово встречаю.
- Ну, тогда лучше смотрите у Никитиных. Необходимо, чтобы было все
ясно.
- У Никитиных... У Никитиных... Гм... Слоны и предел человеческой
ловкости.
- Так-с. Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков?
Недоверчиво спросил Филипп Филиппович.
Тот обиделся.
- Что же, я не понимаю, что ли. Кот - другое дело. Слоны - животные
полезные, - ответил Шариков.
- Ну-с и отлично. Раз полезные, поезжайте и поглядите на них. Ивана
Арнольдовича слушаться надо. И ни в какие разговоры там не пускаться в
буфете! Иван Арнольдович, покорнейше прошу пива Шарикову не предлагать.
Через 10 минут Иван Арнольдович и Шариков, одетый в кепку с утиным
носом и в драповое пальто с поднятым воротником, уехали в цирк. В квартире
стихло. Филипп Филиппович оказался в своем кабинете. Он зажег лампу под
тяжелым зеленым колпаком, отчего в громадном кабинете стало очень мирно, и
начал мерять комнату. Долго и жарко светился кончик сигары бледно-зеленым
огнем. Руки профессор заложил в карманы брюк и тяжкая дума терзала его
ученый с взлизами лоб. Он причмокивал, напевал сквозь зубы "К берегам
священным Нила..." И что-то бормотал. Наконец, отложил сигару в пепельницу,
подошел к шкафу, сплошь состоящему из стекла, и весь кабинет осветил тремя
сильнейшими огнями с потолка. Из шкафа, с третьей стеклянной полки Филипп
Филиппович вынул узкую банку и стал, нахмурившись, рассматривать ее на свет
огней. В прозрачной и Тяжкой жидкости плавал, не падая на дно, малый
беленький комочек, извлеченный из недр Шарикова мозга. Пожимая плечами,
кривя губы и хмыкая, Филипп Филиппович пожирал его глазами, как будто в
белом нетонущем комке хотел разглядеть причину удивительных событий,
перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире.
Очень возможно, что высокоученый человек ее и разглядел. По крайней
мере, вдоволь насмотревшись на придаток мозга, он банку спрятал в шкаф,
запер его на ключ, ключ положил в жилетный карман, а сам обрушился, вдавив
голову в плечи и глубочайше засунув руки в карманы пиджака, на кожу дивана.
Он долго палил вторую сигару, совершенно изжевав ее конец, и, наконец, в
полном одиночестве, зелено окрашенный, как седой Фауст, воскликнул:
- Ей-богу, я, кажется, решусь.
Никто ему не ответил на это. В квартире прекратились всякие звуки. В
обуховом переулке в одиннадцать часов, как известно, затихает движение.
Редко-редко звучали отдаленные шаги запоздавшего пешехода, они постукивали
где-то за шторами и угасали. В кабинете нежно звенел под пальцами Филиппа
Филипповича репетитор в карманчике... Профессор нетерпеливо поджидал
возвращения доктора Борменталя и Шарикова из цирка.
8.
Неизвестно, на что решился Филипп Филиппович. Ничего особенного в
течение следующей недели он не предпринимал и, может быть, вследствие его
бездействия, квартирная жизнь переполнилась событиями.
Дней через шесть после истории с водой и котом из домкома к Шарикову
явился молодой человек, оказавшийся женщиной, и вручил ему документы,
которые Шариков немедленно заложил в карман и немедленно после этого позвал
доктора Борменталя.
- Борменталь!
- Нет, уж вы меня по имени и отчеству, пожалуйста, называйте!
Отозвался Борменталь, меняясь в лице.
Нужно заметить, что в эти шесть дней хирург ухитрился восемь раз
поссориться со своим воспитанником. И атмосфера в обуховских комнатах была
душная.
- Ну и меня называйте по имени и отчеству! - Совершенно основательно
ответил Шариков.
- Нет! - Загремел в дверях Филипп Филиппович, - по такому имени и
отчеству в моей квартире я вас не разрешу называть. Если вам угодно, чтобы
вас перестали именовать фамильярно "Шариков", и я и доктор Борменталь будем
называть вас "господин Шариков".
- Я не господин, господа все в париже! - Отлаял Шариков.
- Швондерова работа! - Кричал Филипп Филиппович, - ну, ладно,
посчитаюсь я с этим негодяем. Не будет никого, кроме господ, в моей
квартире, пока я в ней нахожусь! В противном случае или я или вы уйдете
отсюда и, вернее всего, вы. Сегодня я помещу в газетах обьявление и,
поверьте, я вам найду комнату.
- Ну да, такой я дурак, чтобы я сьехал отсюда, - очень четко ответил
Шариков.
- Как? - Спросил Филипп Филиппович и до того изменился в лице, что
Борменталь подлетел к нему и нежно и тревожно взял его за рукав.
- Вы, знаете, не нахальничайте, мосье Шариков! - Борменталь очень
повысил голос. Шариков отступил, вытащил из кармана три бумаги: зеленую
желтую и белую и, тыча в них пальцами, заговорил:
- Вот. Член жилищного товарищества, и площадь мне полагается
определенно в квартире номер пять у ответственного сьемщика Преображенского
в шестнадцать квадратных аршин, - Шариков подумал и добавил слово, которое
Борменталь машинально отметил в мозгу, как новое:"благоволите".
Филипп Филиппович закусил губу и сквозь нее неосторожно вымолвил:
- Клянусь, что я этого Швондера в конце концов застрелю.
Шариков в высшей степени внимательно и остро принял эти слова, что было
видно по его глазам.
- Филипп Филиппович, vorsichtig... - Предостерегающе начал
Борменталь.
- Ну, уж знаете... Если уж такую подлость!.. - Вскричал Филипп
Филиппович по-русски. - Имейте в виду, Шариков... Господин, что я, если вы
позволите себе еще одну наглую выходку, я лишу вас обеда и вообще питания в
моем доме. 16 Аршин - это прелестно, но ведь я вас не обязан кормить по этой
лягушечьей бумаге!
Тут Шариков испугался и приоткрыл рот.
- Я без пропитания оставаться не могу, - забормотал он, - где же я буду
харчеваться?
- Тогда ведите себя прилично! - В один голос заявили оба эскулапа.
Шариков значительно притих и в тот день не причинил никакого вреда
никому, за исключением самого себя: пользуясь небольшой отлучкой Борменталя,
он завладел его бритвой и распорол себе скулы так, что Филипп Филиппович и
доктор Борменталь накладывали ему на порез швы, отчего Шариков долго выл,
заливаясь слезами.
Следующую ночь в кабинете профессора в зеленом полумраке сидели двое -
сам Филипп Филиппович и верный, привязанный к нему Борменталь. В доме уже
спали. Филипп Филиппович был в своем лазоревом халате и красных туфлях, а
Борменталь в рубашке и синих подтяжках. Между врачами на круглом столе рядом
с пухлым альбомом стояла бутылка коньяку, блюдечко с лимоном и сигарный
ящик. Ученые, накурив полную комнату, с жаром обсуждали последние события:
этим вечером Шариков присвоил в кабинете Филиппа Филипповича два червонца,
лежавшие под пресс-папье, пропал из квартиры, вернулся поздно и совершенно
пьяный. Этого мало. С ним явились две неизвестных личности, шумевших на
парадной лестнице и
изъявивших желание ночевать в гостях у Шарикова. Удалились означенные
личности лишь после того, как Федор, присутствовавший при этой сцене в
осеннем пальто, накинутом сверх белья, позвонил по телефону в 45 отделение
милиции. Личности мгновенно отбыли, лишь только Федор повесил трубку.
Неизвестно куда после ухода личностей задевалась малахитовая пепельница с
подзеркальника в передней бобровая шапка Филиппа Филипповича и его же
трость, на каковой трости золотой вязью было написано: "Дорогому и
уважаемому Филиппу Филипповичу благодарные ординаторы в день...', Дальше шла
римская цифра Х.
- Кто они такие? - Наступал Филипп Филиппович, сжимая кулаки, на
Шарикова.
Тот, шатаясь и прилипая к шубам, бормотал насчет того, что личности ему
неизвестны, что они не сукины сыны какие-нибудь, а - хорошие.
- Изумительнее всего, что ведь они же оба пьяные... Как же они
ухитрились? - Поражался Филипп Филиппович, глядя на место в стойке, где
некогда помещалась память юбилея.
- Специалисты, - пояснил Федор, удаляясь спать с рублем в кармане.
От двух червонцев Шариков категорически отперся и при этом выговорил
что-то неявственное насчет того, что вот, мол, он не один в квартире.
- Ага, быть может, это доктор Борменталь свистнул червонцы?
Осведомился Филипп Филиппович тихим, но страшным по оттенку голосом.
Шариков качнулся, открыл совершенно посоловевшие глаза и высказал
предположение:
- А может быть, зинка взяла...
- Что такое?.. - Закричала Зина, появившись в дверях как привидение,
прикрывая на груди расстегнутую кофточку ладонью, - да как он...
Шея Филиппа Филипповича налилась красным цветом.
- Спокойно, зинуша, - молвил он, простирая к ней руку, - не волнуйся,
мы все это устроим.
Зина немедленно заревела, распустив губы, и ладонь запрыгала у нее на
ключице.
- Зина, как вам не стыдно? Кто же может подумать? Фу, какой срам!
Заговорил Борменталь растерянно.
- Ну, Зина, ты - дура, прости господи, - начал было Филипп Филиппович.
Но тут зинин плач прекратился сам собой и все умолкли. Шарикову стало
нехорошо. Стукнувшись головой об стену он издал звук - не то "и", не то "е"
- вроде "эээ"! Лицо его побледнело и судорожно задвигалась челюсть.
- Ведро ему, негодяю, из смотровой дать!
И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым. Когда его отводили
спать, он, пошатываясь в руках Борменталя, очень нежно и мелодически ругался
скверными словами, выговаривая их с трудом.
Вся эта история произошла около часу, а теперь было часа 3 пополуночи,
но двое в кабинете бодрствовали, взвинченные коньяком с лимоном. Накурили
они до того, что дым двигался густыми медленными плоскостями, даже не
колыхаясь.
Доктор Борменталь, бледный, с очень решительными глазами, поднял рюмку
с стрекозиной талией.
- Филипп Филиппович, - прочувственно воскликнул он, - я никогда не
забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня
при кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня гораздо больше,
чем профессор, учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас
поцеловать, дорогой Филипп Филиппович.
- Да, голубчик, мой... - Растерянно промычал Филипп Филиппович и
поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно
прокуренные усы.
- Ей-богу, Филипп фили...
- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп
Филиппович, - голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите
стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... "От севильи до
гренады..."
- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам?.. - Искренно воскликнул пламенны
Борменталь, - если вы не хотите меня обижать, не говорите мне больше таким
образом...
- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." Спасибо... И я вас
полюбил как способного врача.
- Филипп Филиппович, я вам говорю!.. - Страстно воскликнул Борменталь,
сорвался с места, плотнее прикрыл дверь, ведущую в коридор и, вернувшись,
продолжал шепотом, - ведь это - единственный исход. Я не смею вам, конечно,
давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы совершенно
замучились, ведь так нельзя же больше работать!
- Абсолютно невозможно, - вздохнув, подтвердил Филипп Филиппович.
- Ну, вот, это же немыслимо, - шептал Борменталь, - в прошлый раз вы
говорили, что боитесь за меня, если бы вы знали, дорогой профессор, как вы
меня этим тронули. Но ведь я же не мальчик и сам соображаю, насколько это
может получиться ужасная шутка. Но по моему глубокому убеждению, другого
выхода нет.
Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:
- И не соблазняйте, даже и не говорите, - профессор заходил по комнате,
закачав дымные волны, - и слушать не буду. Понимаете, что получиться, если
нас накроют. Нам ведь с вами "принимая во внимание происхождение" - от'ехать
не придется, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у нас нет подходящего
происхождения, мой дорогой?
- Какой там черт! Отец был судебным следователем в вильно, - горестно
ответил Борменталь, допивая коньяк.
- Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность.
Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще
хуже. Отец - кафедральный протоиерей. Мерси. "От севильи до гренады... В
тихом сумраке ночей..." Вот, черт ее возьми.
- Филипп Филиппович, вы - величина мирового значения, и из-за какого-то
извините за выражение, сукиного сына... Да разве они могут вас тронуть,
помилуйте!
- Тем более, не пойду на это, - задумчиво возразил Филипп Филиппович,
останавливаясь и озираясь на стеклянный шкаф.
- Да почему?
- Потому что вы-то ведь не величина мирового значения.
- Где уж...
- Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же выскочить
на мировом значении, простите... Я - московский студент, а не Шариков.
Филипп Филиппович горделиво поднял плечи и сделался похож на
французского древнего короля.
- Филипп Филиппович, эх... - Горестно воскликнул Борменталь, - значит,
что же? Теперь вы будете ждать, пока удастся из этого хулигана сделать
человека?
Филипп Филиппович жестом руки остановил его, налил себе коньяку,
хлебнул, пососал лимон и заговорил:
- Иван Арнольдович, как по-вашему, я понимаю что-либо в анатомии и
физиологии, ну скажем, человеческого мозгового аппарата? Как ваше мнение?
- Филипп Филиппович, что вы спрашиваете! - С большим чувством ответил
Борменталь и развел руками.
- Ну, хорошо. Без ложной скромности. Я тоже полагаю, что в этом я не
самый последний человек в Москве.
- А я полагаю, что вы - первый не только в Москве, а и в Лондоне и в
оксфорде! - Яростно перебил Борменталь.
- Ну, ладно, пусть будет так. Ну так вот-с, будущий профессор
Борменталь: это никому не удастся. Конечно. Можете и не спрашивать. Так и
сошлитесь на меня, скажите, Преображенский сказал. Финита, клим! - Вдруг
торжественно воскликнул Филипп Филиппович и шкаф ответил ему звоном, - клим,
- повторил он. - Вот что, Борменталь, вы первый ученик моей школы и, кроме
того, мой друг, как я убедился сегодня. Так вот вам как другу, сообщу по
секрету, - конечно, я знаю, вы не будете срамить меня - старый осел
Преображенский нарвался на этой операции как третьекурсник. Правда, открытие
получилось, вы сами знаете - какое, тут Филипп Филиппович горестно указал
обеими руками на оконную штору, очевидно, намекая на Москву, - Но только
имейте в виду, Иван Арнольдович, что единственным результатом этого открытия
будет то, что все мы теперь будем иметь этого Шарикова вот где, - здесь,
Преображенский похлопал себя по крутой и склонной к параличу шее, будьте
спокойны! Если бы кто-нибудь, - сладострастно продолжал Филипп Филиппович, -
разложил меня здесь и выпорол, - я бы, клянусь, заплатил бы червонцев пять!
"От севильи до гренады..." Черт меня возьми... Ведь я пять лет сидел,
выковыривал придатки из мозгов... Вы знаете, какую я работу проделал - уму
непостижимо. И вот теперь, спрашивается - зачем? Чтобы в один прекрасный
день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы дыбом встают.
- Исключительное что-то.
- Совершенно с вами согласен. Вот, доктор, что получается, когда
исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой,
форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с
кашей.
- Филипп Филиппович, а если бы мозг спинозы?
- Да! - Рявкнул Филипп Филиппович. - Да! Если только злосчастная собака
не помрет у меня под ножом, а вы видели - какого сорта эта операция. Одним
словом, я - Филипп Преображенский, ничего труднее не делал в своей жизни.
Можно привить гипофиз спинозы или еще какого-нибудь такого лешего и
соорудить из собаки чрезвычайно высокостоящего. Но на какого дьявола? -
Спрашивается. Обьясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно
фабриковать спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь
родила же в холмогорах мадам ломоносова этого своего знаменитого. Доктор,
человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год
упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев,
украшающих земной шар. Теперь вам понятно, доктор, почему я опорочил ваш
вывод в истории Шариковской болезни. Мое открытие, черти б его сьели, с
которым вы носитесь, стоит ровно один ломаный грош... Да, не спорьте, Иван
Арнольдович, я ведь уж понял. Я же никогда не говорю на ветер, вы это
отлично знаете. Теоретически это интересно. Ну, ладно! Физиологи будут в
восторге. Москва беснуется... Ну, а практически что? Кто
теперь перед вами? Преображенский указал пальцем в сторону смотровой,
где почивал Шариков:
- Исключительный прохвост.
- Но кто он - клим, клим, - крикнул профессор, - клим чугунов
(Борменталь открыл рот) - вот что-с: две судимости, алкоголизм, "все
поделить", шапка и два червонца пропали (тут Филипп Филиппович вспомнил
юбилейную палку и побагровел) - хам и свинья... Ну, эту палку я найду. Одним
словом, гипофиз - закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо.
Данное! "От севильи до гренады..." - Свирепо вращая глазами, кричал Филипп
Филиппович, - а не общечеловеческое. Это - в миниатюре - сам мозг. И мне он
совершенно не нужен, ну его ко всем свиньям. Я заботился совсем о другом, об
евгенике, об улучшении человеческой породы. И вот на омоложении нарвался.
Неужели вы думаете, что из-за денег произвожу их? Ведь я же все-таки ученый.
- Вы великий ученый, вот что! - Молвил Борменталь, глотая коньяк. Глаза
его налились кровью.
- Я хотел проделать маленький опыт, после того, как два года тому назад
впервые получил из гипофиза вытяжку полового гормона. И вместо этого что же
получилось? Боже ты мой! Этих гормонов в гипофизе, о господи... Доктор,
передо мной - тупая безнадежность, я клянусь, потерялся.
Борменталь вдруг засучил рукава и произнес, кося глазами к носу:
- Тогда вот что, дорогой учитель, если вы не желаете, я сам на свой
риск накормлю его мышьяком. Черт с ним, что папа судебный следователь. Ведь
в конце концов - это ваше собственное экспериментальное существо.
Филипп Филиппович потух, обмяк, завалился в кресло и сказал:
- Нет, я не позволю вам этого, милый мальчик. Мне 60 лет, я вам могу
давать советы. На преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было
направлено. Доживите до старости с чистыми руками.
- Помилуйте, Филипп Филиппович, да ежели его еще обработает этот
Швондер, что ж из него получится?! Боже мой, я только теперь начинаю
понимать, что может выйти из этого Шарикова!
- Ага! Теперь поняли? А я понял через десять дней после операции. Ну
так вот, Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для
него более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается
натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь в свою очередь
натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да
ножки.
- Еще бы! Одни коты чего стоят! Человек с собачьим сердцем.
- О нет, нет, - протяжно ответил Филипп Филиппович, - вы, доктор,
д