Павел Амнуэль. Лишь разумные свободны
страница №2
... управлять всем, что летает,- несколько самонадеянно ответил я,поскольку такой ответ был запланирован ходом нашего диалога.
В результате еще через минуту я, надев нарукавники, выворачивал крылья
в рабочий режим, а госпожа астролог прижалась ко мне справа, поскольку в
тесноте кабины просто не было места для соблюдения светских условностей. На
самом деле все оказалось не так сложно, как я предполагал. Аппарат
переоборудовали по новейшей навигационной технологии, и домой - в какое-то
темное пригородное строение - мы долетели со свистом за две минуты.
Я даже не спросил, замужем ли госпожа астролог, и приготовился к
процедуре знакомства с каким-нибудь шаманом, ибо кто же способен взять в
жены представителя оккультной науки, если не профессиональный шаман,
целитель или экстрасенс?
Как только Ландовска поставила машину в "стойло", в доме включились
огни, и мы вступили в прихожую под тихие звуки старинного вальса.
- Штраус? - показал я свою эрудицию.
- Ну, что вы, Каммерер,- улыбнулась Ландовска,- это полонез Огиньского.
Конечно. Впрочем, уловить разницу между вальсом и полонезом я был не в
состоянии даже во время школьных уроков музыки - самое большее, на что меня
хватало, это определение принципиальных различий между оперой и балетом.
Дожидаясь в салоне, пока хозяйка приготовит кофе, я печально думал о
том, что, если наш разговор не даст никакой дополнительной информации (а я
был уверен, что именно так и произойдет), то, проведя бессонную ночь, я не
смогу утром как следует разработать план дальнейших действий.
Стены салона были размалеваны изображениями зодиакальных знаков - я
узнал Стрельца, Рака, своих родных Рыб. Присутствовали еще какие-то звери,
явно не из земной мифологии, скорее всего, астрологические символы местной
зодиакальной фауны. С нее я и начал разговор, чтобы не отдавать инициативу в
руки Ландовской.
- Это ведь аквапилот? - показал я на изображение двухголовой крылатой
рыбки.- Он что, на Альцине вознесен в астрологические символы?
Ландовска села напротив меня на пуховую подушку и сразу превратилась из
стройной женщины в грибок, закрывшийся от меня вместо шляпки густой копной
волос. Она отпила из фарфоровой чашечки несколько маленьких глотков,
посмаковала и лишь после этого ответила:
- Это Аквапилот, он до некоторой степени соответствует по своему
влиянию земному Водолею. А всего местный Зодиак содержит не двенадцать, как
на Земле, а девять астрологических символов.
- И что же? - спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не было слышно и
следа иронии.- Что же, вы можете предсказать мою судьбу, пользуясь этими
знаками?
- Вашу - нет,- сухо сказала Ландовска.- Вы родились на Земле, и в вашей
натальной карте впечатаны влияния земных зодиакальных знаков и планет
Солнечной системы, которые находились на небе во время вашего рождения. А
судьбу вашу на ближайшие сутки я могу предсказать и без астрологии. Вы
будете безуспешно пытаться понять, что произошло с Лучано Грапетти.
- Давайте говорить прямо, Ванда,- сказал я, отхлебнув, наконец,
начавший уже остывать кофе.- Что вы узнали обо мне? Для чего? И что, в
конце-то концов, произошло с Лучано Грапетти? Вы ведь это знаете - знаете,
например, что он не погиб при взрыве "Альгамбры", знаете, вероятно, где он
находится, жена его тоже знает, я так полагаю, но постаралась ничем не
выдать своей осведомленности. И вы знете еще что-то, какую-то очередную
ступеньку на этой лестнице, до которой я еще не поднялся и потому не могу
задать конкретного вопроса. Иначе Татьяна Шабанова не встречала бы меня в
космопорту, а вы не ждали бы меня в ЦУПе и не зазвали бы к себе.
Ландовска выслушала мою тираду внешне совершенно безучастно - ее больше
интересовало то, что происходило в это время где-то на втором этаже.
По-моему, не происходило ничего для этого дома экстраординарного: существо
по имени Алексей готовилось отойти ко сну. В правой руке Ландовска
продолжала держать кофейную чашечку, а указательный палец левой руки
медленно поглаживал странную брошь, висевшую на груди Ванды: отлитое из
густо-красного сплава изображение существа, наверняка принадлежавшего к
сонму зодиакальной фауны, причем, не исключено, вовсе даже не этой планеты.
Если она скажет, что информацию ей поставили светила, мне не останется
ничего иного, как предъявить свои истинные полномочия, что бы по этому
поводу ни думал Экселенц. В конце концов, он в свое время тоже поступал не
по правилам и нарушал им же составленные инструкции.
- Мне кажется,- сказала Ландовска и заглянула на дно чашки. Только
гадания на кофейной гуще мне не хватало,- подумал я. - Мне кажется, -
продолжала Ландовска,- что Лучано действительно жив. Хотя бы потому, что его
гороскоп...- она запнулась, натолкнувшись на мой взгляд.- Ну хорошо, если
хотите, я думаю, что Лучано жив, потому что Таня это знает. Женское сердце,
интуиция, как вам угодно...
Этот ответ удовлетворил меня так же, как первый. Я продолжал смотреть
на Ландовску, иронически выгнув бровь, - должно быть, так смотрели на
подследственных комиссары из старых, двухсотлетней давности, чрезвычайных
комиссий. А может, их называли как-то иначе? Неважно.
- Знаете,- мирно сказал я,- почему я не люблю литературу даже в ее
стереоверсиях? Потому что от главного героя обычно все и всегда скрывают до
самого последнего момента - чтобы поддержать сюжет. Между тем, обычно уже в
первой главе герой может задать прямой вопрос и получить не менее прямой
ответ. Читатель это знает, автор это знает и, следовательно, герой это знает
тоже. Но не спрашивает. А если спрашивает сдуру, то ему не отвечают, хотя
никаких резонов для сокрытия фактов нет и не предвидится. Сюжет! Но мы-то с
вами...
- Ну так давайте для начала я задам прямой вопрос вам,- улыбнулась
Ландовска.- У вас ведь тоже нет оснований ломать комедию.
- Задавайте,- кивнул я, предвидя, что именно она спросит.
- Кто вы, Каммерер? Вы ведь не журналист, верно? И не эксперт по
чрезвычайным ситуациям. И тем более, не праздный турист. Вы прибыли с
конкретной целью и добиваетесь этой цели, задавая вопросы Татьяне и мне. Так
кто же вы? И в чем ваша цель?
Я откашлялся. Суровый взгляд Экселенца. Тайна личности.
Общечеловеческие интересы.
- Меня зовут Максим Каммерер,- сообщил я.- Должность: начальник отдела
чрезвычайных происшествий, так что в некотором роде все же эксперт.
Организация, в которой я работаю, называется Комитет по Контролю.
Я сделал паузу, оценивая реакцию Ландовской. Реакции не последовало,
женщина слушала внимательно и ждала продолжения. Она первый раз слышала о
КОМКОНе-2. В этом-то как раз не было ничего удивительного: о КОМКОНе знали
девяносто пять процентов населения Земли и всех прочих миров, о КОМКОНе-2
знали процента два-три, а то и меньше.
- Комитет по контролю - это Прогрессоры? - спросила Ландовска, не
дождавшись продолжения.
- Прогрессоры - это Комитет по Контактам, тоже КОМКОН, но под номером
один,- пояснил я.- А мы занимаемся... В общем, тоже Прогрессорами, но не
нашими. Согласитесь, что, если мы осуществляем прогрессорскую деятельность в
иных мирах, то не исключена ситуация, когда кто-то занимается аналогичной
деятельностью на Земле. Эту деятельность мы должны выявлять и пресекать
всеми доступными способами.
- Ну...- протянула Ландовска и пристально посмотрела мне в глаза.- И
какие же способы вам доступны?
Я неопреденно махнул рукой.
- Разные, очень разные.
- Такие же, какие доступны органам контроля на тех планетах, где
работают наши Прогрессоры?
- У всех свои методы...
- Не считаете ли вы, Каммерер, что ситуация, какой вы ее описали,
выглядит по меньшей мере аморально? Главная заповедь, записанная еще в
Библии и, насколько я понимаю, общепринятая в нашем цивилизованном мире, это
- не делай другому того, чего ты не хочешь, чтобы сделали тебе. Вы же
поступаете прямо противоположным образом. Вы не желаете, чтобы кто-то делал
на Земле то, что сами спокойно и расчетливо делаете на десятках других
планет.
- Это долгая история,- вздохнул я.- Этой истории почти двести лет.
Противоречие, о котором вы сказали, действительно непреодолимо. Но... А есть
ли выход, госпожа Ландовска? Во все времена, когда на Земле существовали
отдельные государства, были и разведка, и контрразведка.
- Господи, о чем вы говорите, Каммерер? Вы хоть слышите сами, о чем вы
говорите? Какое отношение разведка имеет к прогрессорству? Что, эти
разведчики двадцатого века, они занимались прогрессорской деятельностью? Они
стремились подтолкнуть чье-то развитие? Я читала книги! Я видела фильмы! Да
что там, в школе я сама играла в спектакле, мы его ставили по книге... не
помню названия... сейчас... Да, вот: "Во имя мира на Земле". Автора уж точно
не помню, не в нем дело. Был там такой разведчик, то ли из СССР, то ли из
США. А может, оба... Они охотились за секретами. Называлось это секретными
службами. Прогрессорством и не пахло, обыкновенный грабеж средь бела дня.
Разведчиков, конечно, ловили. И правильно. Ваши прогрессоры тоже грабежом
чужих секретов занимаются?
- Прогрессоры не наши,- ощетинился я.- Но, согласитесь, что нельзя
исключить ситуации, когда на Земле...
- Не суди о других по своему образу и подобию,- заявила Ландовска и
неожиданно замолчала, хотя, казалось, фраза, которую она хотела сказать,
только началась. Она нахмурила брови, но взгляд от меня не отрывала -
тяжелый взгляд, давящий.
- Погодите, Каммерер...- протянула она.- Не хотите ли вы сказать, что
бедный Лучано... Вы думаете, что он...
Она даже выговорить вслух не могла того, что пришло ей на ум. И если я
ей скажу сейчас, что она близка к истине, Ландовска швырнет мне в голову
тяжелую статуэтку, изображавшую то ли сатира, то ли просто чертенка.
Статуэтка стояла на столике, и ладонь Ландовской непроизвольно сжимала
фигурку за кривые ноги. Не нужно было мне раскрываться. Прокол. Сам виноват.
Поверил в рассудительность и открытость. Но теперь, когда контакт исчез
безвозвратно, продолжать разговор просто не имело смысла.
- О чем вы говорите, госпожа Ландовска! - с искренним возмущением
воскликнул я.- Грапетти - инопланетный агент! Чушь. Но гибель звездолета -
это серьезно. Это первый случай за несколько десятилетий.
- И вы решили, что не обошлось без вмешательства иного разума, Господи,
спаси и помилуй,- театрально вздохнула Ландовска, опустив статуэтку на
стол.- Каммерер, вы либо псих, либо дурак, либо не говорите мне правду.
Когда я жила на Земле, то у меня был сосед, он летал на транспортниках
куда-то в систему то ли звезды Барнарда, то ли на Тау Кита. Так он мне все
уши прожжужал в свое время о пресловутых Странниках. Он мечтал с ними
встретиться. И все, что не мог объяснить у себя в космосе, он сваливал на
Странников. Это было бы смешно, если бы не его глаза - он этих пресловутых
Странников боялся! Туннели Странников. Циклопические сооружения Странников.
Странники спасают жителей Надежды и исчезают. Странники, Странники...
Хорошо, здесь, на Альцине, я перестала слышать эту чепуху, здесь люди куда
прагматичнее. Это ведь религия, Каммерер, религия, где Богом являются
Странники, которых никто никогда не видел и авторство которых во всех
случаях никогда не было доказано.
- Я вовсе не утверждаю, что "Альгамбра" погибла по вине Странников,-
сказал я, но Ландовска, похоже, меня не слышала.
- У каждого века,- продолжала она,- свои безумства. В двадцатом
помешались на этих... тарелках. Все их видели, кто-то летал на них, наука
даже такая была - уфология, которая объясняла непонятные явления в атмосфере
вмешательством пришельцев. Не похоже? По-моему, то же самое. Удивляюсь, как
в те времена не создали какую-нибудь секретную комиссию по отлову пришельцев
и насильственному вступлению с ними в контакт. Знаете, Каммерер, тогда
воображали, что высокоразвитые инопланетяне, конечно же, принесут людям одно
лишь благо. Это потом, когда мы... точнее, вы сами занялись прогрессорством,
когда Гарднер основал Институт экспериментальной истории... Кстати, вы не
помните, когда это было?
- В тридцать втором,- механически сообщил я.
- Значит, еще до... Ну, вот видите! Да, так с тех именно времен, как
мне кажется, общественное мнение на Земле изменилось радикально.
- Подождите, Ванда,- я решил, наконец, прервать ее эмоциональную речь и
внести свежую струю в нашу пикировку.- Я могу представить ваше отношение к
моей организации, я могу даже разделить это мнение. И я не стану доказывать,
что, если есть хоть один шанс из миллиарда, что Странники или кто-то иной
вмешиваются в нашу историю, мы просто обязаны сделать все возможное и
невозможное, чтобы выявить и пресечь. Это очень серьезный и отдельный
разговор...
- Боже, какая риторика...- пробормотала Ландовска.
- Да, отдельный разговор,- настойчиво сказал я.- Но, согласитесь, что,
кого бы я ни представлял, цель у нас с вами сейчас одна. Я хочу знать, что
произошло с "Альгамброй", почему это произошло, и что случилось с Лучано
Грапетти, мужем вашей, насколько я понимаю, близкой подруги.
- Подруги? - подняла брови Ландовска.- Мы познакомились с Таней на
прошлой неделе.
- Вот как... Ну, хорошо. Как бы то ни было, у вас есть своя версия
того, что произошло. И похоже, вы знаете что-то о судьбе Лучано. И я не вижу
причин, по которым вам нужно скрывать эту информацию от меня.
- Вот разговор не мальчика, но мужа,- усмехнулась Ландовска.- Конечно,
я могу вам сказать все, что знаю, и поделиться тем, чего не знаю, но
предполагаю. Но вы мне не поверите, вот в чем штука. Если я вам скажу, что
Лучано Грапетти совершил то, что он совершил по той простой причине, что у
него не было иного выхода? Что единственным его побудительным мотивом было
желание доказать необходимость возврата к полному детерминизму, к миру,
каким он был тысяч десять лет назад? Вы мне не поверите, потому что ни в
грош не ставите мою науку. А иных доказательных идей у меня нет и не было.
- Хорошо,- согласился я.- Давайте пока без доказательств. Грапетти жив?
- Думаю, да.
- Вы или Татьяна знаете, где он находится?
- Понятия не имеем,- совершенно искренне сказала Ландовска.
- Почему произошел взрыв на "Альгамбре", и где в это время был
Грапетти?
- Понятия не имею,- повторила Ландовска.
- Татьяна вам рассказывала о... ну, скажем, братьях и сестрах ее мужа?
- Она - мне? Да нет же! Это я ей рассказала, а она подтвердила.
- Вы? - я, пожалуй, действительно, перестал ориентироваться в ситуации.
Оставалось надеяться, что удивление на моем лице не было выражено слишком
явно.
- Я, Каммерер. И не спрашивайте, откуда я взяла эту информацию.
- Естественно,- пробормотал я.- Вы скажете, что она вам явилась с неба,
и я действительно не поверю, потому что на небе нет ничего, о чем бы люди
иных профессий не знали куда больше любого астролога.
- Ну-ну,- неопределенно произнесла Ландовска.- Вам не кажется,
Каммерер, что ваш брат прогрессор...
- Я не прогрессор,- поднял я обе руки.- Во всяком случае, не прогрессор
уже почти десять лет.
- Неважно. Образ мысли не изменился. Так вот, вам не кажется ли, что
для вашего брата легче и интереснее устанавливать контакт с охранниками
Герцога Алайского или, скажем, с расой голованов, чем с людьми, которые
придерживаются иных, нежели у вас, взглядов на мироздание? Голованов вы
скорее поймете, потому что признаете за ними право быть другими.
- Давайте, Ванда, поговорим об этом в следующий раз,- взмолился я,
понимая, что, отказываясь от дискуссии, в глазах этой женщины признаю
поражение не только свое, но и обоих КОМКОНов, и всей науки, не имеющей
чести нести перед собой на вытянутых руках определение "оккультная".- Сейчас
меня интересует только Грапетти. Если он жив, я хотел бы с ним встретиться.
- Он жив,- пожала плечами Ландовска.- Вы думаете, я знаю больше?
x x x
Мой утренний доклад Экселенцу был вынужденно сжатым и не содержал
позитивной информации. Я скорее слушал, чем говорил. Предварительное
расследование показало, что "Альгамбра" погибла от редчайшей случайности -
прорыва метеором энергетической защиты в момент изменения режима полета. В
субсветовом полете внутри планетной системы защита надежна абсолютно - за
полтораста лет использования дисперсных двигателей не было ни единого случая
нечаянного столкновения с метеором. В нуль-полете, естественно, метеоры тоже
не опасны. Но есть несколько микросекунд в момент перехода из одного режима
в другой, когда защита снята, система нестабильна и открыта внешним
воздействиям. Вероятность столкновения с метеором в этот момент, однако,
настолько ничтожна, что ее никогда, насколько я знаю, во внимание не
принимали - шанс столкновения был таким, что произойти оно могло не чаще
одного раза в полтора триллиона лет. Или три триллиона? Во всяком случае,
число это намного превышало возраст Вселенной, и конструкторы, естественно,
полагали, что звездолетам ничто не грозит.
Но - случилось.
Поскольку корабль в течение семи с половиной микросекунд превратился в
излучение, то исследовать можно было только характеристики этого излучения,
и ничего более. Естественно, станции слежения зафиксировали взрыв во всех
деталях, и главные результаты многофакторного анализа были готовы уже спустя
двенадцать часов после трагедии. Первое - взрыв произошел в результате
попадания метеора. Второе - в момент взрыва на "Альгамбре" было семь живых
существ. Их и должно было быть семь, если считать, что на борту находился
только экипаж. Но не существовало (и не могло существовать) доказательств
этого предположения. Теоретически можно было допустить, что отсутствовал
один из звездолетчиков, а Грапетти находился на борту и погиб. Хотя,
конечно, вероятность этого события была значительно ниже естественного
предположения, что звездолет отправился в рейс, не взяв на борт пассажира.
Но тогда - куда и как исчез Грапетти? Он стартовал с космодрома Альцины
на орбитальном челноке, и диспетчеры вели аппарат до момента его выхода на
стационарную орбиту. Затем, убедившись, что режим выведения соблюден,
диспетчеры передали челнок автоматике звездолета, которая и должна была
провести стыковку. В нужный момент маяк "Альгамбры" дал "плюс", то есть
сообщил, что полет проходит в штатном режиме. Состоялся недолгий разговор по
телеканалам порта с командиром "Альгамбры" Алексом Завадским. Разговор
фиксирован, его много раз прослушали, речь шла только о подтверждении полной
готовности систем к старту. О пассажире диспетчер порта не спросил - и это
понятно, он уже получил подтверждение маяка, процедура была стандартной и
рутинной. Тепло попрощались, Завадский отключил телеканалы и дал команду на
старт.
И вот тогда-то...
- Два обстоятельства,- завершил Экселенц свой краткий обзор,-
заставляют предполагать худшее. Первое: детонатор номер четыре не
разрушился. Второе: в момент взрыва на борту "Альгамбры" было семь человек.
Он замолчал и уставился на меня своим совиным взглядом, ожидая, видимо,
что у меня уже готовы выводы и предложения. У меня не было ни того, ни
другого. Более того, с некоторых пор у нас с Экселенцем, видимо, перестали
совпадать понятия о плохом и хорошем в нашей жизни. Худшим при сложившихся
обстоятельствах Экселенц полагал то, что Лучано Грапетти остался жив и,
по-видимому, даже не попал на борт звездолета. Да, это было странно, это
было необъяснимо, в этом была некая несообразность, смысл которой пока
ускользал, но - было ли это страшно? Экселенц, судя по всему, полностью
находился во власти идеи, которую я и во времена Абалкина считал
недоказанной и, скорее всего, недоказуемой: Грапетти, будучи на самом деле
автоматом Странников, подобным Абалкину, делает все, чтобы попасть на Землю
и... что? Воссоединиться со своим детонатором? И... что тогда?
В доме человечества опять, как два года назад, запахло серой, и разве
не ясно было, что этот запах будет появляться каждый раз, когда кто-нибудь
из оставшихся подкидышей совершит странный, трудно объяснимый или вовсе
необъяснимый поступок? Радикальным решением было при нынешней ситуации -
убить всех подкидышей, как кукушка убивает птенцов - не своих, конечно. Но,
поскольку такое решение проблемы не представлялось возможным даже
теоретически - а лишь в ответ на действия самих подкидышей, не оставлявших
для КОМКОНа-2 никаких иных возможностей, то о нем никто и не заикался.
После разговора с Татьяной Шабановой я не был убежден и в том, что
кому-либо из подкидышей было так уж необходимо "воссоединяться" со своим
детонатором. Если программа была включена в момент рождения Тринадцати, если
детонаторы были на самом деле вовсе не детонаторами, призванными взорвать
устойчивое бытие человечества, но всего лишь какими-то
мультипространственными ретрансляторами, связывающими подкидышей друг с
другом, если все обстояло именно так, то и поступки того же Грапетти нужно
оценивать совершенно иначе. В доме пахло серой, но был ли Дьявол тому
причиной? А может, неисправность канализационных сетей?
- Худшее, Экселенц? - спросил я.- Я не вижу, как Грапетти мог остаться
в живых при полном атомном распаде. А детонатор... Когда погибла Эдна Ласко,
ее детонатор разрушился лишь несколько часов спустя.
- "Альгамбра" погибла сутки назад.- буркнул Экселенц, думая, похоже, о
чем-то своем.
Я пожал плечами, и прошли почти десять долгих секунд прежде, чем
Экселенц отреагировал на мой жест.
- Максим,- сказал он с ноткой раздражения в голосе,- я знаю твое
отношение к гибели... мм... Абалкина. Если ты думаешь, что я неспособен
разбираться в настроениях своих подчиненных, как бы тщательно они их ни
скрывали, то грош мне цена как руководителю. Не будем спорить. Я... Ну,
ладно. Но попробуй дать рациональное объяснение произошедшего, не привлекая
гипотезу о том, что в одном из автоматов Странников включилась новая
программа. Я не знаю - согласен! - какая программа гнала Абалкина в Музей, а
теперь я не знаю, какая программа заставила Грапетти сделать то, что он
сделал. Отчаянные поступки приходится совершать от незнания. И, я полагаю,
лучше ошибиться, чем допустить непоправимое.
Он протянул руку и отключил изображение. Звук исчез через две секунды,
и эти долгие две секунды я слышал тяжкий вздох, который не мог принадлежать
Экселенцу.
Потрясенный, я несколько минут не был в состоянии собрать свои мысли.
Впервые я видел Экселенца не растерянным даже, не мрачным, не охваченным
инфернальным испугом перед Неизвестным, но - сомневающимся. Экселенц никогда
не сомневался, выбрав решение. Представ перед Судом справедливости после
убийства Абалкина, он отвечал на вопросы без тени сомнений.
Судьи были объективны, насколько можно быть объективным в ситуации, не
до конца поддающейся формализованной оценке. Экселенц даже сохранил свой
пост. По-моему, это был самый большой провал в юридической системе за два с
лишним столетия - один человек убил другого и не понес наказания не потому,
что был оправдан, а потому лишь, что суд увяз в определении для данного
конкретного случая понятия о необходимой самообороне. Если человек убил,
спасая свою жизнь,- это понятно. Если человек убил, спасая жизнь своего
ближнего - это понятно тоже. А если он убил, спасая человечество от
опасности, которую сам же не смог ни определить, ни доказать?
Только один человек оставался и на суде, и после него уверенным в
однозначной правильности сделанного - сам Экселенц. Собственно, я не
представляю, как бы он жил дальше, если бы эта уверенность поколебалась.
Разве что - пустил бы себе в лоб пулю из того же "Магнума".
И вот - сейчас. Я подумал, что, пытаясь разобраться в поступках
Грапетти, я спасаю не человечество от Странников, но Экселенца - от самого
себя. Экселенца - от смерти.
Это была реальная задача, и я сказал себе, что решу ее независимо от
того, существует ли в природе однозначное решение.
x x x
Арнольд Швейцер, начальник космопорта Альцины, вовсе не горел желанием
говорить со мной. Все изложено в официальных документах, которые доступны
каждому, в том числе и Каммереру. Ему интересны нюансы, детали, психология?
Неужели Каммерер полагает, что сейчас, сутки спустя после трагедии, нужно
говорить о деталях, нюансах и психологии? Пусть все уляжется - у погибших
есть родные, и не кажется ли Каммереру, что бесчеловечно сейчас задавать им,
а равно и представителям комиссии по расследованию, те вопросы, которые он
подготовил?
- Только один вопрос,- настаивал я.- На "Альгамбре" погибли семеро. Но
там было восемь человек, включая пассажира. Чем объясняется это
несоответствие?
- Ну, хорошо... - сказал Швейцер, помолчав.- Приходите в ЦУП, но я
смогу уделить вам не больше пяти минут.
После таких разговоров (а их было немало в моей жизни) я ненавидел не
только свою профессию, но и все человечество, для блага которого моя
профессия была необходима. Самое печальное заключалось в том, что в
необходимости этой профессии я не сомневался никогда - как и в необходимости
существования профессии, ей противоположной. Прогрессорство возникло бы в
истории человечества хотя бы потому, что свойство помогать ближнему, даже
если ближний полагает, что не нуждается в помощи,- это свойство присуще
людям изначально. Каждый понимает эту помощь по-своему и часто называет
вмешательством в личные дела, но суть не меняется. Ну, так если ты делаешь
нечто, то изволь признать право делать то же за своим соседом по
космическому общежитию. А если так, то, естественно, становится необходимой
профессия борца с чужим прогрессорством - крайности, как известно, сходятся.
В разные времена все это называлось по-разному, но не потому, что разной
была суть, а всего лишь в силу различия в масштабах явления. Прогрессор на
уровне семьи вмешивается в дела соседа, потому что ему кажется, что сосед
живет недостойно, и из лучших побуждений надо бы этому ему, для его же
блага, помочь - доложить, например, что жена изменяет, а дочь так просто
шлюха. Прогрессор на муниципальном уровне полагает для себя обязательным
явиться в соседний город и доказывать губернатору, насколько тот неправ,
возводя здания выше трех этажей. Прогрессор на уровне государства - о, это
особая статья, это даже поэма, не одну сотню раз слагавшаяся, и в прошлые
века не только развлекавшая, но и возмущавшая многочисленных читателей и
зрителей. Благородный разведчик, удачливый диверсант, наш человек в тылу
врага... Помню, Экселенц обязывал меня смотреть эти, на мой взгляд,
пародийные ленты, и мне это было неинтересно, но я все равно смотрел,
убеждая себя в том, что, если я принадлежу к такой древней профессии - почти
такой же древней, как проституция и журналистика,- то быть прогрессором
Земли, а равно бороться с проникновением прогрессоров извне - задача
почетная, необходимая и... Да, еще и гнусная, но разве это меняет суть дела?
Почти ничего не изменилось за тысячи лет, кроме масштабов - но именно
изменение масштабов и привело к появлению нового качества: во времена Иосифа
Сталина в тогдашнем Советском Союзе никто не сомневался в том, что
иностранные прогрессоры - реальность. Выдумывали в те времена не само
явление, а лишь масштаб. Сейчас никто, включая, по-моему, и большую часть
сотрудников КОМКОНа-2, не убежден в том, что какая бы то ни было внеземная
цивилизация реально ведет на Земле прогрессорскую деятельность. Не убежден и
я. Один лишь Экселенц высится среди нас неколебимой скалой, не ведающей
сомнений, - хотя мог ли я утверждать однозначно, что, оставшись наедине с
собой, отключив даже медицинский браслет, Экселенц не бьется лысиной о
стенку и не вопрошает себя: "верю ли?"
Но, когда начинает пахнуть серой, все мы принимаем привычную стойку и
говорим: "лучше переборщить, чем недобдеть". Ибо сколь несоизмеримы масштабы
- один человек и все человечество. Суд может позволить себе придерживаться
стандартной юридической доктрины: "лучше не наказать виновного, чем по
ошибке осудить невинного". Мы себе позволить такого не можем. Как бы я ни
ненавидел в эти минуты свою профессию, не согласиться с ее бесчеловечной
формулой я не мог. Масштаб, масштаб... Лучше не наказать виновного, и пусть
погибнет род людской?
Политика не ведает морали. Люди, обслуживающие политику, не ведают
морали, поскольку подчинены системе. Но наступает момент, когда масштаб
изменяет явление настолько, что начинаешь спрашивать: не обслуживаем ли мы
сами себя? Свою параноидальную подозрительность, взращенную нашей любовью к
роду человеческому? Лучше погибнуть одному невинному, чем пятидесяти
миллиардам столь же невинных...
Лучше погибнуть двум, чем... Или тринадцати... И когда, на каком таком
таинственном числе, наступает предел? И наступает ли? И не придет ли момент,
когда ради блага одной половины человечества нужно будет пожертвовать другой
его половиной?
Хорошо, что эти мысли посещали меня не столь уж часто. Вообще говоря,
они никуда не исчезали из моего подсознания - но я не позволял им дергаться,
они лежали себе смирно, создавали ощущение дискомфорта, как тяжелый рюкзак
за плечами, к которому привыкаешь в долгом походе.
Почему я начал думать об этом по дороге в космопорт? Не потому ли, что,
кроме серы, в доме запахло еще и паленым? Пороховой гарью от выстрела из
револьвера системы "Магнум"?
x x x
Наш разговор с Арнольдом Швейцером продолжался триста секунд, как и
было обещано журналисту Каммереру.
Вопрос: Неужели кто-то из летевших на "Альгамбре" все-таки остался в
живых? Это было бы замечательно...
Ответ: Конечно. Но, к сожалению, мы не имеем доказательства того, что
кто-то выжил. Расшифровка спектро- и темпограмм вспышки пока предварительна.
Да, эта расшифровка показывает, что в процессе взрыва были деструктурированы
семь сложных биологических объектов. Разделить энергетические пакеты пока не
удалось, и мы не знаем, кто именно погиб. Это, однако, не исключает
возможности того, что восьмая структура не прочиталась - она могла,
например, быть слабо ориентирована относительно вектора взрывного...
Вопрос: Простите, мне не очень понятны столь специфические...
Ответ: Да, извините. Иными словами... Вы же должны понимать, Каммерер,
что никто не мог выжить, когда звездолет попросту испарился, и температура
плазмы достигла трех миллионов градусов! Надеяться на то, что кто-то спасся,
к сожалению...
Вопрос: Это я понимаю. Но уверены ли вы, что в момент взрыва пассажир
Лучано Грапетти был на порту "Альгамбры"?
Ответ: Вы получили данные диспетчерской службы? Тогда ваш вопрос
излишен.
Вопрос: После того, как диспетчер порта передал челнок коллеге на
"Альгамбре", Грапетти мог изменить курс и не подчиниться командам о
стыковке. Разве это исключено? Или это было проверено тоже?
Ответ: В мегакилометровой окрестности "Альгамбры" не зафиксировано ни
одного тела массивнее нескольких граммов. Челнок не мог удалиться на большее
расстояние за минуты, которые предшествовали взрыву.
Вопрос: Даже если Грапетти, оторвавшись от диспетчера порта, перешел на
аварийную систему разгона?
Ответ: Вы думаете, что, если бы Грапетти (кстати, он что, был идиотом?)
действительно сделал нечто подобное, капитан Завадский не доложил бы о
чрезвычайном происшествии диспетчеру порта?
Вопрос: Не мог ли, скажем, Грапетти причалить к "Альгамбре", а потом
покинуть ее - буквально перед взрывом, так что капитан просто не успел...
Ответ: Вы сами-то верите в этот... мм... Каммерер, у вас еще двадцать
секунд. Избегайте, пожалуйста, домыслов. Пятнадцать секунд.
Вопрос: Согласен, это домысел... Грапетти знал, что будет взрыв,
покинул корабль за полминуты до начала нуль-перехода и сразу же включил
нуль-установку челнока. Это опасно, да, но это была единствен...
Я не успел закончить слово - Швейцер повернулся ко мне спиной и
мгновенно забыл о моем существовании.
Собственно говоря, последняя моя фраза была чистейшей воды
импровизацией - интуитивная догадка, не более того. Да, ничто в моей догадке
не противоречило ни законам природы, ни конструктивным особенностям
орбитальных челноков. Кроме одной мелочи: откуда Грапетти мог узнать о
грозившем "Альгамбре" столкновении? И почему его потрясающая интуиция
проявила себя лишь в последние секунды перед катастрофой?
Не говорю уж о том, что чисто по-человечески было нужно, почуяв
опасность шестым или двадцатым органом чувств, сначала поднять общую
тревогу, а уж потом броситься спасать свою шкуру. Да, чисто по-человечески.
Если чисто человеческие категории могут быть приложены к деятельности
автомата Странников.
x x x
После выводов по необходимости следуют практические действия.
Практических действий я совершить не мог. Я не мог даже убедить Швейцера в
том, чтобы комиссия со всей серьезностью проанализировала идею, которую я
вскользь упомянул в разговоре - вероятность подобного поведения Грапетти
была, с точки зрения любого здравомыслящего человека, асимптотически близка
к нулю. Мог ли я сказать Швейцеру, что, вообще говоря, Грапетти никогда
человеком в полном слысле слова не был?
Оставалось поступать в рамках открытых для меня возможностей. Первая,
естественно,- информировать Экселенца, что совершенно не решало проблемы,
поскольку ничего путного подсказать мне в сложившейся ситуации Экселенц не
мог. Вторая возможность - попытаться еще раз поговорить с Татьяной. Я был
убежден, что, если Грапетти жив, он непременно даст о себе знать любимой
жене.
Идея Экселенца (поддержанная, впрочем, почти всеми членами Директората
КОМКОНа-2) о том, что подкидыш, восприняв программу, теряет свободу воли,
представлялась мне по меньшей мере спорной. Лев Абалкин поступал вовсе не
как автомат, но как свободный гражданин, имеющий право на любую информацию,
тем более - информацию о себе. Что привело его в Музей внеземных культур?
Программа? Или желание увидеть предмет, с которым была накрепко сцеплена
его, Абалкина, судьба?
Если это было действием программы, то я готов поднять руки и
согласиться - поступок Экселенца был единственно возможным решением
проблемы. Если автомат угрожает стабильности, автомат подлежит разрушению.
Но если... Если, черт возьми, Абалкину каким-то образом стало известно,
какую роль в его судьбе, как и в судьбе остальных двенадцати подкидышей,
отводят этим яйцеобразным предметам, спрятанным в чемоданчике, который, в
свою очередь, спрятан в запасниках ничем не примечательного музея? Если бы
я, допустим, стремился стать космонавтом, а меня под любыми, в том числе и
нелепыми, предлогами не выпускали с Земли? И если бы я неожиданно узнал о
том, что причиной (все человечество против меня!) является некий предмет, с
которым, по мнению каких-то, неизвестных мне, людей я неразрывно связан? Как
поступил бы я? Да вполне определенно: начал бы этот предмет искать. И нашел
бы, уж я-то себя знаю. Не программа вела бы меня, а обыкновенная злость на
весь белый свет. И стремление быть свободным в выборе. Именно стремление
быть свободным заставляло бы меня поступать подобно автомату. Это очень
простой парадокс, но неужели два года назад никому не пришло в голову, что
дело могло обстоять именно так?
Мне это тоже в голову не пришло. Я подумал о такой возможности после
слов Татьяны о том, что Лучано Грапетти знал о тайне своего рождения.
В своих расчетах я должен был учитывать эту ситуацию. И тогда
исключительно малая вероятность, какой оценивал Швейцер побег Грапетти с
"Альгамбры" за минуту до катастрофы, возрастала до вполне реального
значения. Если не до единицы.
Родственники погибших на "Альгамбре" собрались сейчас в зале ожидания
космопорта - некоторые находились там со вчерашнего вечера, а двое (жена
штурмана Ягупова и сын второго пилота Джексона-Мейринка) прибыли только что
специальным рейсом: "Трирема" привезла еще и экспертов по чрезвычайным
ситуациям в космосе. Видеофон в доме Грапетти не отвечал, автоответчик
мягким голосом самого Лучано просил оставить информацию. Я не очень
представлял себе Татьяну в обществе родственников, ее тихая улыбка была бы
там совершенно не к месту. Но, вероятно, она все же решила хотя бы не
нарушать традицию.
Журналист Каммерер явился в зал ожидания с очевидной целью: сделать
репортаж. Он понимал, конечно, что его присутствие, и тем более - вопросы,
которые он намерен был задать, не принесут никакой радости погруженным в
свои переживания людям. Но - профессия обязывает, читатель желает знать.
Татьяны Шабановой в зале не было. Это я понял сразу, но все же
потолкался несколько минут, ожидая ее появления. Я даже ухитрился вполне
профессионально расспросить Армена Ваганяна, брата борт-инженера Самвела
Ваганяна, об их детских годах. Армен, низкорослый, но крепко сбитый мужчина
лет тридцати пяти, рассказывал быстро, вспоминал детали, которые мне вовсе
не были нужны, он просто хотел отвлечься от мучивших его мыслей, и я
чувствовал себя пиявкой, присосавшейся к больному органу. Вот напьюсь крови
и отвалюсь, а человеку, возможно, станет легче.
Я записал рассказ Ваганяна, сунул фон в ячейку компа, переводя
информацию на диск, и со скорбным выражением на лице покинул зал. Как раз
пронесся слух (вроде бы никто не входил и никто ничего не сообщал, но слух
возник, как самозародившийся тайфун), что в десять Швейцер сообщит
окончательные результаты экспертизы.
Где могла быть Татьяна? Не на работе - в институте мне сказали, что не
ждали ее сегодня, и очень сочувствуют, и вообще, такое горе... Да, конечно.
Я уж начал было подозревать, что тайна исчезновения Татьяны Шабановой может
стать столь же интригующей, как тайна исчезновения Лучано Грапетти. Мысль
была неприятной, последствий ее я еще не мог оценить. Оставалась еще одна
(во всяком случае, из известных мне) возможность, и я позвонил Ванде
Ландовской. С этой женщиной я мог не придуриваться и потому спросил прямо:
- Татьяна Шабанова не у вас ли?
Ландовска только кивнула в ответ, и я ощутил, как с моих плеч свалился
камень.
- Могу я поговорить с ней?
- Таня сейчас в ванной, но, если вы будете через двадцать минут, мы
сможем вместе выпить чаю.
Я опоздал на минуту.
x x x
- Почему вы не сказали сразу? - настороженно спросила Татьяна, когда мы
сели за низкий журнальный стол, на поверхности которого были инкрустированы
странные знаки в количестве девяти, расположенные по кругу, - нетрудно было
догадаться, что это зодиакальные созвездия планеты Альцина.- Почему вы
обманули? Почему, едва речь заходит о вашей организации, я слышу одну только
неправду?
- Враг не дремлет,- усмехнулась Ландовска, подливая масла в огонь,- и,
если враг узнает, что против него ведется борьба, он изменяет тактику и
становится еще более коварным.
- Видите ли, Таня,- сказал я, обращаясь скорее к Ландовской, поскольку,
как я понял, в этом женском дуэте именно Ванда пела первым голосом,- я летел
сюда, чтобы узнать подробности этой... ужасной трагедии. Это было проще
сделать, не прибегая к долгим объяснениям - почему КОМКОН-2 интересуется
именно вашим мужем, когда на "Альгамбре" погибли еще и другие люди.
- Нет,- Татьяна покачала головой.- Вы говорите не то. Знаете, Каммерер,
кем был мой предок по материнской линии? Прадед с четырьмя пра? Жил он в
двадцатом веке, и во время "Большой чистки" его, как это тогда говорили,
посадили. А потом убили. Из-за этого у моей четыре раза прабабушки был
только один ребенок, а она хотела пятерых, по тем временам - подвиг. Мой
четыре раза прадед был убит как английский шпион. Вы же понимаете, что он им
не был. Но такое было время, и тогдашний комитет, вроде вашего КОМКОНа,
полагал, что лучше убить одного невинного, чем погубить страну.
Одного невинного... Похоже, Татьяна знала историю России на уровне
пятого класса - наверняка у ее Учителя было свое специфическое представление
об истории. Я не стал спорить, тем более, что она вовсе не намерена была
слушать мою лекцию.
- Таня,- мягко сказал я.- Я действительно прилетел для того, чтобы
узнать подробности. И только поговорив с вами, я пришел к выводу, что Лучано
не погиб. Таня, вовсе не я скрываю от вас правду, но вы - от меня. Почему?
Только потому, что имеете о КОМКОНе-2 превратное представление?
- У мужа был брат,- усталым голосом сказала Татьяна.- Его убили два
года назад. Вы убили, Каммерер. Не лично, но все равно вы. И вы хотите,
чтобы я была с вами откровенна?
- Брат-близнец?
- Не изображайте недоумение. Лев Абалкин. Я понятия не имею, кто из
ваших его убил, этого и Лучано не знал, но разве это имеет значение?
- Таня, то, что вы сейчас сказали, очень важно. Расскажите мне о его
братьях-близнецах. Что Лучано о них знал? Что знаете вы?
Татьяна бросила беглый взгляд на Ландовску, и Ванда, вовсе от меня не
скрываясь, кивнула головой.
- Собственно,- сказала Татьяна,- о близнецах Лучано рассказал мне в ту
ночь, когда... когда убили Льва. У него случился сердечный приступ...
точнее, это врачи определили, а сам Лучано уверял, что дело вовсе не в
сердце, сердце у него здоровое, просто, когда что-то случается с одним из
них, это отражается на ретрансляторах, и тогда все остальные могут
почувствовать... а могут и не почувствовать, как получится... все зависит
от... как он это называл... интерференции уно-полей. Вы знаете, что такое
уно-поля, Каммерер?
Я покачал головой.
- Я тоже не знаю. Поля и поля... Но Лучано было плохо, и я ему сказала,
что, если он хочет, чтобы я была ему не просто бабой в постели... ну...
короче, или вся правда, или я сейчас же складываю свои вещи... А жили мы
тогда на станции разведки в Арзаче, от ближайшего жилья триста километров,
пустыня и горы. И он понимал, что я никогда ничего не говорю просто так... Я
не думаю, что он рассказал мне все, что знал сам. Точнее... Что значит -
знал? Не знал он ничего. Ощущал. Интуитивно. Это было, Лучано говорил, как
вскрытие пластов наследственной памяти. Началось это, когда у него появилось
на локте родимое пятно... Вы знаете, что у Лучано на локте большая родинка в
форме кривого ятагана?
Я кивнул.
- Откуда? - подозрительно спросила Татьяна.- Откуда вам это известно,
Каммерер?
- У Лучано,- объяснил я,- родимое пятно проявилось, когда он учился в
интернате. Естественно, это зафиксировано в медицинской карте.
- Вы хотите сказать, что наблюдали за Лучано еще с...
Похоже, она действительно не знала всей истории подкидышей. Видимо, и
сам Грапетти знал ее отрывочно - интуиция, а точнее, программа Странников,
если она была, подбрасывала сознанию лишь информацию, необходимую для
выживания индивидуума. И возможно, даже скорее всего, не каждый подкидыш
обладал такой интуицией, ведь, насколько я знал, Корней Яшмаа, номер
одиннадцатый, не имел ровно никаких подозрений о своем происхождении до тех
пор, пока ему не рассказали об этом люди из КОМКОНа-2. Не знал ничего о себе
и Нильсон - иначе он не впал бы в депрессию и не покончил с собой. А
остальные? Лев Абалкин? Знал что-то, частично, неполно, на уровне ощущений,
которые и вели его, и привели, наконец?..
Похоже, я так задумался, что пропустил обращенную ко мне фразу
Ландовской.
- Так да или нет? - спросила она.
- Извините, что вы сказали? - очнулся я.
- КОМКОН определял судьбу своих подопечных или только следил за этой
судьбой?
- Это сложная история,- сказал я.- Давайте обсудим ее потом, когда
будет время. Вы говорили, Таня, что знание о себе появилось у Лучано
одновременно с... этим родимым пятном.
- Да... Сначала туманные подозрения о том, что у него есть братья и
сестры. Будто вспоминаешь что-то, долго не вспоминается, и ты даже мучаешься
из-за этого, а потом - раз - и что-то вспыхивает в мозгу... Это было уже
здесь, на Альцине. Лучано прилетел сюда сразу после колледжа, подвернулась
хорошая работа, и он согласился. Потом он думал, что его намеренно... Ну,
как Абалкина, как всех остальных...
- Что он знал об остальных?
- Не думаю, что много... Имена, места, где они жили, кое-какие мысли,
точнее, не мысли, а желания, надежды... Ну, то, что может подсказать
интуиция. О некоторых знал больше, о некоторых почти ничего.
- О нем тоже знали?
- Да.
- Они... переговаривались друг с другом?
- Только после гибели Абалкина, и настолько, насколько позволяло
прохождение сигналов от ретрансляторов... Иногда связь практически исчезала,
правда, ненадолго... Иногда была очень четкой.
- Имена,- сказал я.- Он называл их вам?
- Да, конечно. Я знаю всех.
- Корней Яшмаа, например.
- Да, Корней... Конечно. Он сейчас на Гиганде, верно?
- Таня,- сказал я, чувствуя, что нарушаю все инструкции и предписания,
и, если после моего возвращения Экселенц лично пристрелит меня из своего
"Магнума", это будет справедливо и однозначно оправданно.- Таня, Корней
Яшмаа знал о себе все - ему рассказали. Только ему и еще Джону Нильсону.
Нильсон...
- Он умер, я знаю.
- Лучано говорил вам - почему?
- Я... не помню. Честно, не помню... А о Корнее помню: муж говорил, что
ему труднее всех, потому что он один.
- Один? - не понял я.
- Видите ли, Каммерер, Корней в свое время согласился на
ментоскопирование и тем самым нарушил равновесие. Лучано говорил, что он
перестал чувствовать остальных, ретранслятор работал только в одну
сторону...
- Вернемся к вашему мужу,- предложил я.- Вы уверены, что он не погиб на
"Альгамбре".
Это был не вопрос, а утверждение, и Татьяна промолчала.
- Что же произошло, и где сейчас Лучано? Чтобы не возникло
недоразумений, Таня, я вам скажу: КОМКОН-2 считает вашего мужа и его, как вы
говорите, братьев и сестер, потенциальной опасностью для Земли. Возможно,
это ошибка. Но, пока не доказано обратное, мы... простите, Таня, я тоже...
вынуждены считать именно так. Вы понимаете, что будет сделано все, чтобы
найти Лучано, где бы он ни находился. И тогда... может случиться
непоправимое.
- Вы его убьете, как Абалкина,- кивнула Татьяна.- Но я не знаю, где
сейчас Лучано. Не знаю, понимаете вы это? И не знаю - зачем! Не знаю, не
знаю, не знаю!
У нее началась истерика. Пожалуй, только сейчас Татьяна позволила себе
расслабиться, а может, не выдержали нервы. А может, это была искусная игра -
чтобы не дать мне ответа, возможно, считала она, хороши все средства.
Женская истерика - лучшее из них.
Татьяна колотила кулачками по столу, выкрикивала "не знаю!", слезы
катились из ее глаз, смывая косметику - лицо сделалось некрасивым, но я
вовсе не собирался приходить ей на помощь, это стоило мне немалых усилий, я
даже вцепился обеими руками в подлокотники кресла, чтобы инстинкт не поднял
меня в воздух, не перебросил на противоположный конец стола и не заставил
утешать эту женщину, обмакивать платком слезы и прижимать к крепкой мужской
груди. Я знал - если я сделаю это, будет только хуже. Тем более, что и
Ландовска не пыталась помочь Татьяне - сидела спокойно, только брови
нахмурены, и ждала какого-то, известного ей, момента или сигнала, чтобы
тогда, и ни мгновением раньше, начать действовать: подать платок, принести
напиться или что там еще можно сделать, чтобы привести в чувство женщину.
- Каммерер,- сказала Ландовска, не оборачиваясь ко мне,- именно так
добивались признания ваши предшественники по профессии?
Я молчал. Я налил себе из кофейника уже остывший кофе и начал пить его
мелкими глотками. Кофе был горьким.
Минуты три спустя, когда Татьяна продолжала всхлипывать, но уже сидела
спокойно, я сказал:
- Знаете, Таня, мне-то, в общем, все равно, где находится сейчас ваш
муж и почему он так поспешно покинул планету. Возможно, это интересно знать
моему начальству. Но скажите вы мне, ради Бога, чисто по-человечески, почему
Лучано, зная, по всей видимости, что звездолет погибнет, бежал, не сказав ни
слова экипажу? Они могли спасти себя и корабль, и сейчас родственники этих
людей не сидели бы в зале ожидания космопорта - вы их видели, и неужели их
глаза оставили вас равнодушной?
Эффекта я, пожалуй, добился, но вовсе не такого, на какой рассчитывал.
Я думал, что нащупал в защите Татьяны слабое место, струну, которая просто
не могла не зазвенеть. Но вместо чистого звука струны послышался иной -
искристый, но, по-моему, совершенно нелепый при данных обстоятельствах,
смех.
Смеялась Ландовска, но и Татьяна уже не смотрела на меня волком, ей
было, конечно, не до смеха, но слезы на щеках высохли мгновенно, и взгляд
стал скорее даже участливым. Будто ребенок сморозил глупость, даже не поняв,
насколько это смешно.
Я переводил взгляд с одной женщины на другую и действительно ничего не
понимал. Оставалось ждать, пока кто-нибудь из них не успокоится и не изволит
объясниться. Первой пришла в себя Татьяна. Она поднялась и подошла к
зеркалу, висевшему у входа в холл. На ходу бросила:
- Вы что, Каммерер, думаете, что Лучано действительно мог их
предупредить?
- Но если он знал...- озадаченно начал я.
- Видите ли, Каммерер,- сказала Ландовска,- ничего Лучано не знал и
знать не мог. А тот, кто знал, не мог сказать.
- Ванда,- с досадой сказал я,- может быть, хватит ходить вокруг да
около? Можете вы сказать, в конце концов, что означают все эти недоговорки?
- Могу,- кивнула Ландовска.- Но сначала вопрос: вы доверяете
пророчествам и астрологическим прогнозам?
Я очень надеялся, что вопрос имел хоть какое-то отношение к делу. К
здравому смыслу он, во всяком случае, отношения не имел.
- Извините, нет,- сказал я.- Да и что это за...
