Василий Аксенов. Катапульта

---

      Spellchecked by Tanya Andrushchenko

---

1

      Я впервые видел Скачкова таким элегантным. Все на нем было прекрасно сшито и подогнано в самый раз, а я выглядел довольно странно. На мне были засаленные измятые штаны и зеленая рубашка, которую я каким-то образом купил в комиссионке. Думал, черт те что покупаю, а оказалось - самая обыкновенная зеленая рубашка. Итак, грязные штаны и зеленая рубашка. В таком виде я возвращался из экспедиции.
      Поездка на теплоходе по этой тихой северной реке доставляла нам обоим большое удовольствие. Мы прогуливались по палубе от носа к корме и обратно по другому борту, приятно было.
      Одного я только побаивался - как бы нам не вломили по первое число. Прогуливаясь по палубе, я прикидывал, кто из пассажиров мог бы нам вломить. Скорее всего это могли сделать летчики - двое с желтыми погонами (летный состав) и один техник-лейтенант. Да, это будут они.
      Я оглянулся - летчики удалялись, помахивая фотоаппаратами. Я посмотрел на Скачкова. Кажется, он и не думал об этом. Он был невозмутим и спокойно рассказывал мне, а вернее - самому себе, о своих творческих планах.
      С него хватит. Это мне все церквушки в диковинку, а ему они - вот так! По своей натуре он не научный работник, а скорее художник. Конечно, древнее зодчество, фрески, прясницы, мудрая простота, тра-та-та... Это много дает поначалу, но он не может все время исследовать, он должен создавать. Ведь он художник, и неплохой, скорее первоклассный.
      - В Питере покажу тебе свою графику. Это что-то необычайное, - сказал он, улыбаясь.
      Мне нравится Скачков. Я понимал, что он над собой издевается. Есть такие люди, что постоянно играют сами с собой. Казалось, что для Скачкова его собственная персона - только объект для наблюдений. Казалось, что все его
      улыбочки и ухмылки относятся к нему самому: "спошлил", "ну и тип", "разнюнился", "вот дает" и т. д. Скачков был спокоен и ироничен. Я чувствовал, что это философ. Честно говоря, я немного восхищался им и думал, что в дальнейшем буду таким, как он. Прямо скажу - я совершенно серьезно относился к своей зеленой рубашке. Скачков был старше меня на шесть лет. Мне было двадцать четыре года, а ему тридцать.
      Мы познакомились с ним в экспедиции. Он учил меня ловить щук на спиннинг.
      - Это же так просто, - говорил он. - Смотри! Бросаешь блесну, - следовал размах и мастерский бросок, - подождешь немного и накручиваешь.
      Мне нравилась эта охота, интересно было смотреть, как меж колеблющихся подводных стеблей появлялась серебристая блесна, а за ней с грузной стремительностью летела щука. Потом Скачков делал какое-то движение, и щука уже билась в воздухе словно повешенная.
      У меня не получалось. Мне казалось, что размахиваюсь я не хуже Скачкова и накручиваю я точно как он, но, видно, все-таки я делал что-то не так. Я вообще "неумека", как называли меня в детстве. Я думал, что навсегда погиб в глазах Скачкова, потому что мы каждый вечер охотились на щук и я за все время не поймал ни одной. Наши лодки стояли в камышах, а над озером на холме чернела церковь, построенная без единого гвоздя, а у подножия холма в тихой заводи стоял наш катер. Мне казалось, что я смог бы построить такую церковь, но разобраться в моторе катера было мне не под силу.
      Скачков посмотрел на свое отражение в стекле ресторана, одернул пиджак и усмехнулся.
      "Ишь ты, обарахлился", - казалось, говорила его усмешка.
      Стекла ресторана полукругом выходили на нос теплохода. Я увидел там внутри Зину. Она сервировала столы к обеду. Я подмигнул ей. Она как-то смущенно улыбнулась и зыркнула в другую сторону. С другой стороны стеклянного полукруга в ресторан смотрели летчики - летный состав и техник-лейтенант. Мы пошли и столкнулись с ними на самом носу.
      - Осторожней надо ходить, - сказал старший по званию, капитан.
      - Виноват, - рассеянно произнес Скачков, и мы разошлись с летчиками.
      Я посмотрел теперь на Зину с другой стороны, с правого борта. Она шла с подносом между столиков, нарочно глядя прямо перед собой, не обращая внимания ни на нас, ни на летчиков. Она была черненькая, маленькая, вся какая-то обточенная, словно шахматная фигура. Я представил, как стучат там, за стеклом, ее каблучки и как тихо позванивают пустые фужеры на ее подносе. Она такая и есть - четкий стук и тихий звон.
      Да - нет, есть - нет, вот счет - спасибо, уберите руки - это четкий стук.
      А что в ней тихо звенит, я не знал. Такое сразу не увидишь.
      - Хорошая девчонка, - сказал Скачков. - Женись на ней.
      Я даже вздрогнул от неожиданности.
      - Да ты что?!
      - А что? Лучшие жены получаются из таких.
      - Из каких это таких? - спросил я.
      Скачков посмотрел мне в лицо и усмехнулся.
      - Из таких маленьких и четких.
      Ее четкость, понял я, для него не секрет, но знает ли он про звон?
      На корме мы снова увидели летчиков. Двое из них стояли обнявшись на фоне флага Северо-Западного речного пароходства, а третий наводил на резкость фотоаппарат. Мы остановились. Капитан опустил камеру и пробурчал:
      - Ну, проходите.
      - Делайте ваш снимок, - приятно улыбаясь, сказал Скачков.
      Он щелкнул, мы прошли.
      - Эй, зеленая рубашка! - позвали меня.
      Старший лейтенант протягивал мне камеру со словами:
      - Не можешь ли ты, друг, щелкнуть нас втроем?
      Чуть поспешней, чем надо это было сделать, я взял аппарат. Я увидел в видоискателе их всех троих. Теперь у меня была возможность рассмотреть их лица.
      Капитан был в возрасте Скачкова. Он хмурился, как бы давая мне понять: "Снимаешь? Снимай! Твое дело - только нажать затвор, и все. И можешь идти. Раз-два!"
      Старлей был помоложе его года на три. У него было лицо из тех, что называют "открытыми". Он щурил хитроватые глазки и, видимо, был очень доволен тем, как ловко он приспособил меня для этого дела.
      Техник-лейтенант был, наверное, моим ровесником. Он думал только о том, как он получится, и весь одеревянел под объективом.
      - Внимание, - сказал я.
      Летчики приосанились. Эти славные ребята понимали значение фотографии.
      - Пятки вместе, носки врозь, - тихо сказал за моей спиной Скачков. - Грудь вперед, живот втяни.
      Кажется, капитан расслышал. Я сделал снимок и отдал ему камеру. Мы со Скачковым снова пошли к носу теплохода и остановились, облокотившись о борт, возле ресторана.
      Зина сидела, положив подбородок на кулачок, и смотрела вдаль, на реку, залитую солнцем, и тихие лесистые берега. Другая официантка сидела рядом, что-то быстро говорила ей и смеялась. Но Зина будто ее не слушала, она смотрела вдаль, нет, не то чтобы мечтала, а просто смотрела на реку, а не на свою товарку и не на сервировку.
      "Вот сейчас в ней и идет этот тихий звон", - подумал я и спросил Скачкова:
      - А ты бы женился на ней?
      Прежде чем ответить, Скачков посмотрел на реку и на Зину.
      - Сейчас женился бы не раздумывая, но тогда не женился бы.
      - Когда?
      - Когда я женился на своей жене.
      Вторая официантка что-то сказала Зине на ухо, хотя в зале никого не было, и та вдруг резко, вульгарно рассмеялась. И оттого, что звука не было слышно, впечатление от ее распахнутого рта с мостом и коронкой на верхней челюсти было особенно неприятным.
      Я беспомощно посмотрел на Скачкова. Как мы будем выходить из этого положения? Ведь наговорили черт знает что.
      Скачков смотрел на хохочущую официантку, потом сам засмеялся и посмотрел на меня. Я понял, что чуть было не сел в лужу, точнее, сижу уже в ней по горло, а он опять на высоте. Ведь он снова блефовал, вел свой обычный розыгрыш то ли на самого себя, то ли на меня, а скорее всего и себя, и меня, и всего вокруг. А я чуть было не рассказал ему про выдуманный мной "тихий звон".

2

      Река текла нам навстречу совершенно неизменная, такая же, как триста лет назад, если не обращать внимания на бакены. Длинные отмели, частокол леса или свисающие к воде ивы, редкие хмурые избенки, женщина с коромыслом на мостках, и вдруг за поворотом все изменилось. Здесь было водохранилище и шлюзы, гидростанция и маленький городок при ней. Мы стали чалиться.
      За пристанью был маленький базарчик. Торговали застарелой редиской, огурцами и ягодами. Мы купили клубники. Кулечки были свернуты из листков школьной тетради в косую клетку. Я различал слова, написанные фиолетовыми чернилами: "Этапы развития капитализма в Европе. 1) Борьба феодалов с горожанами".
      Скачков развернул свой кулечек и хохотнул:
      - Вот они, приметы нового, так сказать.
      После "борьбы феодалов с горожанами" ничего нельзя было разобрать, все расплылось. Чернила смешались с кроваво-красным клубничным соком.
      Мы увидели, что неподалеку с какого-то причала прыгают в воду пассажиры нашего теплохода. На краю причала в красном купальничке стояла Зина, похожая на статуэтку.
      - Пошли выкупаемся, - сказал Скачков.
      Рядом с Зиной готовились к прыжку в воду летчики. Они были мускулистые и неплохо сложены, но их сильно портили длинные синие трусы. Я ни за что не остался бы в таких трусах. Плавки на мне были что надо, а на Скачкове - вообще блеск.
      Летчики стали прыгать в воду, вернее - падать в нее. Они прыгали "солдатиком", ногами вниз, очень неумело и смешно. Вынырнув, они поплыли грубыми саженками, а то и "по-собачьи", отфыркиваясь и счастливо смеясь.
      - Зиночка, прыгайте! - крикнул капитан, и они все уставились на причал.
      Зина жеманно заерзала.
      - Ой, боюсь! Какая вода?
      - Мо-о-окрая! - закричал техник-лейтенант.
      Скачков, расправляя плечи и поигрывая отличными мускулами, направился к краю причала. Он прыгнул не вниз, а вверх, вытянулся в воздухе, как струна, потом сложился комочком и, вытянув руки над самой водой, вошел в нее без брызг.
      - О-о-ой! - восхищенно воскликнула Зина. Она подалась вперед и сияющими глазами следила за Скачковым, а я смотрел на нее. Она была тоненькая- тоненькая, а грудь - с ума сойти, и ручки, и ножки...
      А Скачков внизу выдавал стили - и брасс, и кроль, и баттерфляй.
      - Сколько вам лет, Зина? - спросил я.
      - Все мои, - машинально отпарировала она, но вдруг медленно повернулась ко мне и спросила: - А что?
      - Знаете, кто вы? - сказал я. - Вы - четкий стук и тихий звон.
      - Оставьте ваши шуточки при себе, - быстро сказала она и стала смотреть в воду, но вдруг опять повернулась и заглянула мне в глаза. - Что это? Я не понимаю... Тихий звон...
      Голос ее звучал робко, и вся она в этот момент была неуверенность, и робость, и трепет молодого клейкого листочка.
      - Ну, что же ты? Прыгай! - закричал из воды Скачков.
      Я прокашлялся и засмеялся.
      - Будильник, - сказал я. - Четкий стук - тик-так, тик-так, и тихий звон - тр-р-р... Будильник с испорченным звонком.
      Она захохотала, как тогда, резко и вульгарно.
- Ну и комик! - сказала она и очень по-бабьи, по-деревенски, спрыгнула в воду.
      Я прыгнул за ней. Прыгнул не с таким блеском, как Скачков, но все-таки достаточно спортивно.

3

      За обедом Скачков, виновато улыбаясь, сказал, что считает себя самым что ни на есть идиотским фанфароном и сопляком. Зачем ему понадобилось демонстрировать перед летчиками свое превосходство в прыжках в воду, показывать свой высокий класс? Все это очень глупо, но...
      - Понимаешь, когда я раздеваюсь и если к тому же на мне хороший загар, я сразу становлюсь шестнадцатилетним пацаном. Просто чувствую каждую мышцу и весь свой сильный организм.
      - Кончай рефлектировать, - с некоторым раздражением сказал я, - ты просто сделал хороший прыжок, и все. Летчики уже давно забыли про твои прыжки. Вон, посмотри, как обедают.
      Летчики обедали шумно и напористо. Весь стол у них был заставлен бутылками пива и "столичной".
      Мы выпили по второй. Зина принесла суп. Мы съели суп и выпили по третьей.
      - Ты знаешь, что у меня два года назад была выставка? - вдруг спросил Скачков.
- Нет, не слышал.
      Он горько усмехнулся.
      - Никто об этом не слышал, потому что выставка не представляла интереса.
      - Да? - сказал я, глядя в окно.
      Собственно говоря, я почти не знал его, талантлив он или нет, и для меня вовсе не было ошеломляющим открытием то, что его выставка не представляла интереса.
      - Я тебе все сейчас расскажу, - возбужденно сказал Скачков. Я его еще не видел таким. - Пейзажики. Я выставил свои пейзажи - акварели и масло. Я не люблю пейзажи. Я люблю свою графику, но ее-то я не выставил. Потому что выставку организовал один кит из академии, а ему не по душе была моя графика. Потому что он сам пейзажист, и я, значит, представлялся почтеннейшей публике как один из его старательных учеников. Потому что пейзажики у меня были кисло-сладкие, добропорядочный импрессионизм, и вашим и нашим, а графика его раздражала. Потому что в ней я был самим собой, а это его не устраивало. Не надо дразнить быков, говорил он, наверное имея в виду самого себя как одного из быков. Давай выпьем еще. Зиночка, мы хотим еще. Я мог все-таки выставить графику, поставить его перед фактом. Кое-кто советовал сделать это. Можно было даже протащить через комиссию. Если бы я это сделал, ты бы знал, что у меня два года назад была выставка. Но я не сделал этого. Ну, давай выпьем. Будь здоров! Я не хотел рисковать, решил
      - Может, хватит тебе? Выставишь еще свою графику.
      - Будь здоров! Может, выставлю, а может, и нет. Ну, если не выставлю, то что? Что произойдет? Ничего особенного. Каждому - свое. Правильно?
      Последний вопрос был обращен к летчикам.
      Те уже съели второе и теперь курили, попивая водку и пиво. Старлей что-то рассказывал, они смеялись и не услышали Скачкова. Он налил себе рюмку и встал.
      - Пойду поговорю с ними за жисть-жистянку. Они все знают. Ты ни черта не знаешь и не можешь пролить бальзам на мои раны, а они все знают и прольют.
      - Сядь, Скачков. Не лезь к летчикам.
      Но он направился к ним, высокий, коротко остриженный, в сером пиджаке с двумя разрезами. Он подошел к ним и что-то сказал, они потеснились, и он сел, положив руку на спинку капитанского стула. Неужели он начнет им сейчас рассказывать про свою графику?
      Тут включился в работу радиоузел теплохода и заиграла музыка из "Оперы нищих". Я сидел и думал, что лирикам моего типа легче жить. У нас все неясно: грусть и недовольство собой, а стоит увидеть девушку или радиоузел начнет работу - и все меняется. Мы похожи на радиоприемники с плохой комнатной антенной: много разных звуков и много помех, ничего не поймешь. А стоит ли выводить антенну наружу, да еще делать ее направленной? Куда направлять ведь неизвестно, и пусть так будет, все лучше, чем психология Скачкова, с которой жить, должно быть, почти невозможно.
      - Дайте счет, Зина.
      Она вынула из кармана блокнот и стала считать. Она стояла совсем близко, точеное, как шахматная фигура, существо в черной юбке и нейлоновой кофточке, и считала:
      - Солянка два раза, бифштекс два раза...
      - Сколько же вам все-таки лет? - спросил я.
      - Двадцать, - сказала она тихо. - Я из Павловска.
      Ей-Богу, она чуть не плакала. В ней, должно быть, в эту минуту звонили все ее тихие колокольчики и пустые фужеры...
      - Вечером погуляем по палубе? - осторожно спросил я.
      Она кивнула и отошла.
      В эту минуту с грохотом отлетели стулья, и я увидел, как вскочили капитан и Скачков. Капитан взял Скачкова за лацкан пиджака.
      - Что-о? - гремел он. - Пятки вместе, носки врозь? Это мы-то? Ать-два?
      - Осторожно, - сказал Скачков, освобождаясь, - владею приемами бокса и самбо.
      Вскочили старлей и техник-лейтенант.
      - А по по не по? - улыбаясь сказал старлей, поворачивая Скачкова за плечо.
      Это означало: "А по портрету не получишь?"
      Я подбежал и стал оттирать Скачкова от летчиков.
      - Товарищи, вы же видите, он пьян.
      - Сопляки и дерьмо! - гремел капитан. - И ты дерьмо, хоть и демобилизованный! - крикнул он мне в лицо.
      - Почему демобилизованный? - обалдел я и понял: зеленая рубашка.
      - Выбирайте выражения, штабс-капитан, - тихо процедил Скачков.
      - Выйдем отсюда, - сказал капитан, и летчики зашагали к выходу на палубу.
      Я понял, что нам сегодня вломят по первое число. Выходить не хотелось, но надо было идти. Мужской закон: раз тебе говорят "выйдем отсюда", значит, надо идти.
      На палубе мы снова сгрудились в кучу и взяли друг друга за одежду.
      - Ты знаешь, сколько раз я катапультировал? - сказал капитан, приближая ко мне свое лицо с холодными и затуманенными зрачками. - А Мишка, а Толька? Знаешь, сколько раз мы катапультировали? Это тебе ать-два?
      Палуба покачивалась у нас под ногами сильнее, чем это было на самом деле.
      - А ты думаешь, я не катапультировал? - С отчаянной решимостью крикнул я. - Почему ты решил, что я ни разу не катапультировал?
      Капитан был озадачен.
      - Иди ты, - сказал он.
      - А ты думаешь, он не катапультировал? - осмелев, крикнул я, резко кивнув на Скачкова.
      - Так вы, ребята, летчики? - капитан сдвинул фуражку на глаза.
      - Я так и думал, что этот друг катапультировал, - сказал старлей, кивая на меня, и повернулся к Сачкову. - И ты, значит, тоже?
      Он облегченно засмеялся. Он, видно, не любил драться.
      - Естественно, - сказал Скачков, - катапультирование - мое обычное состояние.
- Значит, знаете, что это за штука, - улыбнулся
      капитан, - а я уж думал: сейчас как дам наотмашь. Ну, давайте будем друзьями.
      Мы пожали руки и разошлись. Я отвел Скачкова в каюту, и там он рухнул на диван.

4

      Я вышел на палубу. Летчики стояли на корме, разламывая булку и бросали куски мартынам. Птицы пикировали и хватали куски на лету. Я поднялся на верхнюю палубу, где капитанский мостик, и сел там, притулившись к вентиляционной трубе. Я старался не смотреть на берега, и надо мной было только огромное небо. На нем не хватало лишь белой полосы от реактивного самолета. Сколько раз я видел эти бесконечные хвосты, ползущие за еле заметной и изредка вспыхивающей на солнце точкой. На немыслимой высоте на сверхразумой скорости проходили военные машины. Трудно было представить, что там люди, а они там были. Парни в длинных трусах, ультрасовременные люди крестьянского происхождения.
      Весь свист и рев раздираемого пространства обрушился на меня. Человек мечтал когда-то уподобиться птице, а превратился в реактивный снаряд. Смертельная опасность, собранная в каждый километр, а километр - это только подумать о маме. Прекрасен пущенный в небо серебристый снаряд и человек, находящийся в нем. Человек взял в руки машину и перенял ее смелость, ибо что же тогда такое катапультирование, как не общая смелость человека и машины? Катапультирование ради спасения себя, как ценного авиакадра, и ради эксперимента, а то и просто "отработка техники катапультирования"??? Это та же смелость, что смелость сопла, изрыгающего огонь, и смелость несущих плоскостей. И ни минуты на мысль, и ни секунды на трусость. Нажимайте то, что надо нажимать, проигрыш или выигрыш - это будет видно внизу. Смелость, естественная, как дыхание, потому что там, на большой высоте, не быть смелым - это все равно, что прекратить дышать.
      А на земле другие законы, думал я. Например, когда ты стоишь перед человеком, которому хочется плюнуть в лицо. Ты знаешь, что он заслужил добрый плевок в переносицу, и все в тебе дрожит от желания плюнуть в лицо. Конечно, это риск, но риск-то дерьмовый по сравнению с катапультированием на большой высоте. И ты понимаешь это, но... можно плюнуть, а можно и не плюнуть...
      Это как прыжок с парашютной вышки. Можно прыгнуть, а можно в последний момент сказать, чтобы тебя отвязали. И стушеваться, тихо спуститься по лестнице. Внизу этого могут даже не заметить, потому что толчея, а вокруг и других аттракционов полно.
      Я учился в школе и окончил ее. Учился в институте и его окончил. Сейчас вот работаю. Прочел много книг. Занимался спортом. Написал несколько картин, а сейчас пробую свои силы в литературе. У меня есть умные друзья, достойные подражания, и девушки, с которыми приятно проводить время. Но почему вдруг сейчас мне стало горько оттого, что я никогда не набирал высоты, на которой перестают действовать земные законы? Никогда мой пульс не превышал ста ударов в минуту (даже после баскетбольного матча), и формула крови всегда была в покойном и прекрасном состоянии. Никогда я не терял сознания. Никогда катапульта не выстреливала мной в разреженную жгучую атмосферу.

5

      Я спустился с верхней палубы в тот час, когда зажглись первые звезды и радиоузел начал свою работу опять с "Оперы нищих". За дальним лесом было светло, как возле витрины универмага, - там была луна. Крытая палуба была освещена слабо. Я вспомнил о Зине и, разыскивая ее, пошел к корме.
      Я увидел ее, только когда сделал почти полный круг. Она стояла с техником-лейтенантом. Они облокотились на перила и смотрели в воду.
      - Вы сами откуда? - спрашивал лейтенант.
      - Откуда я, там меня нету, - хрипловато засмеялась Зина.
      - А я из Череповца, - ласково сказал лейтенант.
      Я прошел мимо и быстро пошел по другому борту снова к корме. Луна уже поднялась над верхушками деревьев. Когда я снова поравнялся с Зиной, на ее плечи был наброшен лейтенантский сюртук с серебряными погонами.
- И вы тоже, значит, катапультировали? - совсем по-девчачьи спросила Зина. Ярко блеснул ее правый глаз.
      - Нет, - сказал лейтенант печально, - я не катапультировал. Я техник. А без нас, знаете, ни одна машина не полетит...
      Теплоход выходил в озеро, а луна набирала высоту. Я постоял немного на корме наедине с луной и с флагом Северо-Западного речного пароходства. Потом снова пошел к носу.
      - А я из Павловска, - тихо сказала Зина лейтенанту и склонила голову. Она не видела, что выделывал лейтенант своей левой рукой. Его рука витала над ее спиной, не решаясь опуститься. Когда она опустилась, я ушел.
      Скачков сидел на диване и читал журнал "Пионер". Это была одна из его странностей - он любил с глубокомысленным видом читать этот журнал.
      Он был без пиджака, но галстук затянут, а мокрые волосы расчесаны на пробор. Видно, он принял душ и очухался.
      - Очухался? - спросил я, садясь напротив.
      Он поднял на меня белесые, горящие дьявольской насмешкой глаза.
      - Ах, не волнуйся, - сказал он, - ничего не поделаешь, каждому свое.
      - Отвяжись ты от меня, очень прошу, - сказал я через силу.
      Он кивнул.
      - Гуте нахт.
      И перевернул страницу.


      1961