КГБ: Киевская городская библиотека URL: http://lib.misto.kiev.ua/RUFANT/POKROWSKIJ/r_skripach.dhtml Владимир Покровский. Скрипач --------------------------------------------------------------- © Copyright Владимир Покровский, 2008 Date: 15 Jul 2008 --------------------------------------------------------------- Посвящается доктору И. С. Дулькину - Тут вот какая штука, - сказал скрипач. - Я не чувствую музыки. Соломон Иосифович внимательно и устало посмотрел скрипачу в глаза. Он не сказал, что вообще-то он не психоаналитик, а специалист по лечению внутренних органов, расположенных в брюшной полости, но это и не нужно было, скрипач и так знал. Уже давно, с тех пор, как Соломон Иосифович, обычный врач обычной московской больницы бомжового типа, случайно спас скрипачу жизнь, он стал его личным домашним доктором, хотя на дом не приходил. С тех самых пор только ему скрипач и доверял. Соломон Иосифович был очень хороший врач, хотя, повторимся, как бы обыкновенный, и его главное достоинство заключалось в том, что он всегда стремился вылечить пациента, любой ценой, от любой болезни. Чурался разве что онкологии. С онкологией у скрипача пока все было в порядке, а остальные болячки он нес только ему. Слышал стороной, что за консультации Соломон Иосифович сейчас берет хорошие деньги, но давать стеснялся, платил подарками, своими дисками и хорошим коньяком. Как-то попытался деньгами, но Соломон Иосифович его высмеял. - Что с мочой? - спросил Соломон Иосифович. - Последний анализ в норме. Но вы меня не поняли, это я виноват. Это не сейчас случилось. Это у меня всегда так было, что я не чувствую музыки, просто я вам об этом не говорил, не считал болезнью. А сейчас подумал - может, это болезнь? Все это довольно мучительно. Соломон Иосифович удивился. Вообще-то он считал, что врачу не положено удивляться. Точней, удивляться-то можно, только показывать, что ты удивлен, не следует. Следует устало и внимательно посмотреть пациенту в глаза и сделать вид, что с подобным анамнезом ты знаком и знаешь, что по этому поводу делать. Но тут он не только удивился, но по оплошности даже и проявил удивление. Он сказал: - Сережа, ты что? Ты хоть понимаешь, что ты не можешь не чувствовать музыки. Ты входишь в тройку лучших скрипачей планеты, ты композитор, ты создаешь такие вещи, от которых люди рыдают, ты собираешь залы, каких поп-звезды не собирают, ты легенда, ты создаешь вечное... и вдруг говоришь, что ты не чувствуешь музыки. Как это может быть? Тут же, впрочем, опомнился, собрал себя в кучку и продолжил, добавив повелительность в голос: - Рассказывай. Скрипач вздохнул и на секунду закрыл глаза. - С самого начала, когда я еще был вундеркиндом, я никогда не чувствовал музыки. Нет, я не скажу, меня никто не заставлял, мне она очень нравится, и эта скрипка с ее возможностями, и особенно нравится, что я умею играть на ней и сочинять композиции, как никто. Ну, как бы человек, который хотел достичь вершины и достиг, и даже не достиг, а просто родился на той вершине. Я же знаю. Но они рыдают от моей музыки, а для меня это просто, как будто бы я что-то напеваю себе под нос, размешивая чай ложкой или гвоздь прибивая. Я ничего особенного при этом не чувствую. Вот они вскочили со своих кресел, когда опущу смычок, от эмоций задохнулись, а потом в ладоши захлопали, на сцену полезли, слезы... И, конечно, это приятно, только я не понимаю, почему. Я-то сам ничего не чувствую! При этом он вспомнил душноту черного зала, жар юпитеров, нацеленных на него, скрипку, от которой болит рука, смычок, у которого оторвалась одна нитка, и болтается, болтается как сумасшедшая, по своим физическим законам - маятник на конце маятника, - дуру-пианистку с шеей толстой, как у хряка, и насморк, который надо скрывать, но сопли-то вытекут, если вовремя не сделать носом всхрип неприличный... а те, которые в зале, собрались на самых задних местах, чтобы скрипку слышать, а не его насморк, а потом, после аплодисментов, в туалете, у писсуаров, восхищение свое выражать будут - непревзойден, гений, таких еще не рождалось. А он напевал просто. - Мне надо подумать, - сказал Соломон Иосифович. - Случай сложный. Ты зря молчал. На следующий день они встретились, и первым делом Соломон Иосифович спросил: - Как моча? Скрипач хукнул. - Значит, так, - сказал Соломон Иосифович. - Я подумал. У меня есть друзья, парочка просто замечательных психиатров... - Нет, - сказал скрипач, - только вы. Мне нужно чувствовать музыку, что они в этом понимают. - Но я не чувствую музыку! - Вы чувствуете меня. - Значит, так, - сказал Соломон Иосифович. - Я и про это подумал. Есть два варианта. Первый. Черт возьми, как я устал. Выпить хочешь? У меня тут коньяка этого - магазин открывать можно. Нет? Значит, первый вариант. Я делаю то, что ты просишь. То есть я не знаю, сделаю или нет, но попытаюсь. Мне кажется, это можно. Вся твоя музыка просто накинется на тебя, ты просто обалдеешь от нее, как я от нее балдею, как весь мир от нее балдеет. - Вы сможете?! - Сережа, я просто попытаюсь, мне кажется, что смогу, но обещать-то... - Вы сможете?!! - Здесь есть маленькое "но". Если я прав, ты в этом случае больше не сможешь писать такую музыку. Ты - напевающий человек, этого изменить не может никто. Я так думаю. Музыка, которая живет внутри тебя и которая так просто вырывается наружу, может жить в тебе, только если тебе комфортно, если ей комфортно в тебе, если она не задевает тебя, а просто так, нравится, чтобы напевать ее, когда ты размешиваешь свой кофе в джезве. - Я... растворимый, извините. - Неважно, это я джезвой. Словом, мне кажется, я могу сделать так, чтобы ты чувствовал свою музыку, хотя и не обещаю. Только в этом случае другой такой музыки ты уже не напишешь. - Да черт с ней! - сказал скрипач. - Мне и того хватит. - Это первый вариант, - внушительно сказал Соломон Иосифович. - Но есть и второй. Чтобы ты мог выбрать. И замолчал. - Ну? - Я попробую сделать так, чтобы ты создал музыку, которая и тебя унесет на небеса. Я прикинул, вроде получится, но вероятность небольшая. Медицина, знаешь ли, умеет очень немного гитик. - Вы так с сомнением говорите. Здесь есть какое-то "но"? Теперь хукнул сам Соломон Иосифович, маленький, бледненький, просто прозрачный от очередной порции лечебного голодания, с глазами, усталыми, словно бы от Креста. - Я не знаю, какие "но". Но обязательно какие-то быть должны. Может быть, тебе просто не захочется напевать ту музыку, которая сегодня зажигает весь мир. Может быть, нет - ведь чижика-то пыжика мы напеваем, а уж на что примитив! - Я чижиков-пыжиков не пишу! - возмутился скрипач. Соломон Иосифович заскрипел, изображая доброжелательное посмеивание. - Выбор перед тобой, Сережа. Или-или. - Я могу подумать? - Конечно. - Тогда второе, - сказал скрипач. Соломон Иосифович был врач от Бога. Может быть, он даже и верил в Бога, нам про это ничего неизвестно. Известно только, что он был очень хороший врач. Известно также, что несколько был привержен Соломон Иосифович к тайнам нетрадиционной восточной медицины, и даже, говорят, неплохо прирабатывал на тех тайнах - после утреннего обхода всегда к его кабинету стояла очередь, и в очереди той замечались люди не из простых. Мы не знаем, может, просто из зависти люди так говорят. А, может, так и на самом деле было. Мы не знаем. Однако когда речь шла о лечении больного, Соломон Иосифович именно что его лечил - и предпочитал самыми традиционными способами. Он считал, что медицина за тысячи лет, а особенно за последние несколько декад, кое к чему пришла. Что лекарства, которые продаются в аптеках, пусть даже и не дешевые, вот дешевым лекарствам Соломон Иосифович доверял с очень большой оглядкой, что эти лекарства все-таки кое-что могут, а вот если в комплексе, так это и совсем хорошо. Предпочитал, конечно, капельницы таблеткам, но, в общем, и против таблеток с уколами не возражал. Он прям-таки колдун был, выискивая сочетания различных медикаментов, поэмы из лекарств составлял, больные прям-таки выли, когда он их пичкал, но потом как-то так получалось, что они уже и не больные совсем. Посидел Соломон Иосифович в кабинетике своем тесном, поколдовал над бумажкой, потом телефончик поднял и позвонил скрипачу домой - приходи, мол. Тот примчался. - Это не поэма медикаментозная, - заявил он скрипачу сходу, - это соната бетховенская, судьба стучится в дверь, это мое лучшее произведение... но придется помучиться. Я бы предпочел, чтобы ты у меня полежал. - Нет, - сказал скрипач, - это уж слишком. - Ты хочешь или не хочешь прочувствовать музыку? Когда я говорю "я бы предпочел", это значит, ты должен лечь. - Но... это же не болезнь, это же просто какой-то дефицит в моем организме. - Дефицит в организме - это и есть болезнь. Канифоль свою скрипку. И ложись. Прямо сейчас. - Но... - Прямо сейчас! Причем придется и заплатить. У тебя денег-то сколько? Никакой усталости не было в глазах доктора. Они сверкали. Причем сверкали нехорошо. Оба двухместных бокса, которыми распоряжался Соломон Иосифович, были, к сожалению, в тот момент заняты, так что скрипачу пришлось ложиться на высокую неудобную кровать в шестиместной палате с весьма разношерстной публикой. Особенно развлекал сосед, мужчина настолько толстый, что лежа на животе (а он лежал почему-то только на животе), он не доставал головой до подушки, а на подушке у него лежала какая-нибудь всегда книжка, и не поймешь, то ли спит он, то ли читает, а во сне вдобавок он имел обыкновение громко разговаривать, причем злобно. Для разнообразия иногда храпел - противно и так же громко. Но в основном скрипачу было не до соседа. Бетховенская соната Соломона Иосифовича обернулась для него гестаповской пыткой, он уж и пожалел, да отступать постыдился. По 10-13 часов в день он лежал под капельницей. Время от времени к нему приходила сестра и ложками впихивала таблетки. В коротких промежутках между капельницами его заставляли поворачиваться на живот и вкалывали в зад целую кучу ампул, а одна сестра просто сволочь была и садистка, правда, две другие ничего - воткнут иголку мгновенно, шлепнут ладошкой по попе и к следующему: "Бааальной!". Еще мучили внутривенными. И сто раз на день подлетал Соломон Иосифович. Все время что-то выстукивал, высматривал, живот мял, хотя причем тут живот, когда речь о музыке, а когда дежурил, даже ночью прискакивал. В общем, старался изо всех сил. Лекарства действовали. То бессонница нападала, то сон кромешный, то вдруг жор, да такой, как будто бы от голода пропадаешь, а то вдруг что-то вроде вознесений на небеса. Больные смотрели на него с интересом и подозрением, спросили как-то: "С чем лежишь?". Скрипач сказал: "Нервное". Посмотрели с сомнением, заподозрили, кажется, алкоголизм, но отстали, вернулись к своим кроссвордам, судокам, детективам и телевизору - вот телевизор скрипача донимал. Самый молодой принес в палату телик и смотрел там только про спорт и рыбалку. А потом однажды лопнуло что-то у скрипача в голове. Типа - дзыынннь! Скрипач испугался и тут же позвал Иосифовича. Тот почему-то опять помял ему живот, наверное, по привычке. Потом сказал: - Скрипку наканифолил? Так вот и беги к ней. Нечего тебе здесь больше делать. Если не помог, значит, и не помог. Извини. Выписка, как и во всех бомжовых больницах, осуществлялась примерно в 12 часов дня, а лопнуло у скрипача вечером. Музыка веером летала в его голове, самая разная, но пронзающая насквозь, скрипач плакал, что не сможет эту музыку запомнить, да и невозможно было ее запомнить, он попытался было убежать из больницы, но дверь на этаже была уже заперта. Больные пожалели его, видят, человек мучается, сказали: "Хочешь выпить?", но скрипач в ужасе замахал руками, и от него снова отстали, перестав уважать вконец. Назавтра еле дождался. Даже выписку об истории болезни не стал брать, помчался, переполненный музыкой, к своей скрипке. Прибежал, схватил, сестра удивилась, но он прогнал, он даже не успевал переводить в ноты, сразу магнитофончик включил, стал наяривать - душу переворачивало. Единственное что - это сил требовало. Это скрипачу было не очень привычно, надо было превозмогать. Но он кричал себе: "Ай да Пушкин, ай да молодец!", и это помогало, он такое вытворял на своей скрипке, что сам себе удивлялся. Дальше - больше. Он подумал себе: "А почему скрипка, почему бы и не оркестр? Почему бы симфонию не забацать?" Отложил инструмент и стал по памяти в нотную бумагу записывать свои музыки - и страдание, и радость и гордость, и черт знает что еще в его сердце творилось, какая там скрипка, вот она, музыка, ради этого можно сойти с ума! Утром прибежал в больницу, но Соломон Иосифович уже ушел. Тогда он позвонил ему домой, разбудил и примчался к нему. Встретила жена, уходящая на работу, встретила неприветливо, потому что Соломону Иосифовичу надо выспаться, но тот сам встал, рукой поманил его, жене сказал: "Иди, милая", а самого пригласил на кухню и спрашивает: "Ну, как?". - Слушайте! - сказал скрипач гордо, приладил скрипку к плечу, воздел смычок и запел струнами. Это была не музыка, а черт знает что. Это была зубная боль и несварение ушных полостей. Соломон Иосифович, наконец, не выдержал и сказал: - Стоп. - Что? - спросил скрипач. - Ммммэх, - ответил Соломон Иосифович. - Как-то немузыкально. Даже очень немузыкально. Ты меня извини, что-то я не то сделал. - Да вы даже не представляете, что вы сделали! - возразил скрипач. - Вы просто ничего не понимаете в музыке. Рахманинов отдыхает! А эта ваша "судьба стучится в дверь" - да она там скребется! И умчался - к специалистам, которые понимают в музыке. Те тоже поморщились, но тайком. Вслух сказали, что очень ново, но... - Да что вы понимаете?! - вскричал скрипач и умчался на квартиру к своей депрессии. Он знал, что это настоящая музыка, он видел ее, осязал, она выворачивала ему душу, но постепенно он начинал понимать, что на концерте с этим не выступишь. А напевать уже не хотелось. Тут позвонил ему покаянно Соломон Иосифович. - Что я наделал, Сережа! Я отнял тебя у человечества, ни больше, ни меньше. Но, слушай, я придумал, я могу вернуть все назад. Бесплатно. Ты снова будешь... - Вот уж не надо! - сказал скрипач. - Спасибо, конечно... только что мне до человечества? URL: http://lib.misto.kiev.ua/RUFANT/POKROWSKIJ/r_skripach.dhtml